Список форумов Портал Синус (Все Возможные Миры!)

Портал Синус (Все Возможные Миры!)

Добро пожаловать на Портал Синус!
 
 FAQFAQ   ПоискПоиск   ПользователиПользователи   ГруппыГруппы   РегистрацияРегистрация 
 ПрофильПрофиль   Войти и проверить личные сообщенияВойти и проверить личные сообщения   ВходВход 

Страницы зарубежной классики

 
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Портал Синус (Все Возможные Миры!) -> Форум 12
Предыдущая тема :: Следующая тема  
Автор Сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Сб Окт 22, 2011 9:45 pm    Заголовок сообщения: Страницы зарубежной классики Ответить с цитатой

Эльза Триоле
(1896-1970)



Две сестры Каган. Две яркие судьбы. Старшая сестра была музой великого Маяковского. Младшая сестра была замужем за известным французским писателем Арагоном и сама состоялась как романистка. Это — Лиля Брик и Эльза Триоле.


Они родились в Москве, в интеллигентной еврейской семье известного адвоката Юрия Кагана. Родители, большие поклонники Гёте, назвали девочек в честь невесты любимого поэта Элизабет Шёнеманн - Лили (позднее стала Лилей) и Эллой (позднее стала Эльзой). Старшая, Лили, родилась в 1891 году, Элла — 12 сентября 1896 года.
Семья Каганов была необычной для своего времени. Отец, Юрий Александрович, вырос в еврейском гетто; впоследствии он блестяще окончил юридический факультет университета и стал прекрасным адвокатом, представлявшим интересы в основном актёров и музыкантов. Мать, Елена Юрьевна, была пианисткой. Она родилась в Прибалтике, знала несколько языков. Вполне естественно, что девочки получили блестящее образование, с детства говорили по-французски и по-немецки и, конечно, играли на рояле.

В возрасте, когда ещё играют в дочки-матери, Элла уже читала Лермонтова и Пушкина. Она была очень способной девочкой и, в отличие от старшей сестры, прилежной и послушной. А ещё обе девочки Каган были очень красивы. Лиля была ярко-рыжей с огромными карими глазами, а Эльза - белокурой, голубоглазой. Они всегда обращали на себя внимание. Однажды, когда девочки вместе с матерью прогуливались по Тверской, господин в роскошной шубе остановил извозчика и с возгласом: «Боже! Какие прелестные создания!» пригласил всех трёх в Большой театр на свой спектакль. Это был Фёдор Шаляпин.

Взрослая жизнь сестёр складывалась по-разному. Пока старшая металась в поисках профессионального «я», бросала архитектурные курсы, балет и скульптуру, и налаживала семейную жизнь с Осипом Бриком, младшая закончила с отличием гимназию и успешно училась в Архитектурном институте. Эльза всегда была более прилежна, целеустремлённа, чем Лиля, но ей не хватало остроумия, находчивости, свободы в общении с молодыми людьми.

Помимо архитектуры Эльза всегда любила поэзию. И не случайно, повзрослев, она окунается в мир декадентов, символистов и, наконец, футуристов. На одной из молодёжных вечеринок, летом 1915 года, она познакомилась с Владимиром Маяковским. Мечтательная девушка была наповал сражена огромной атлетической фигурой, необычной манерой одеваться, рокочущим голосом поэта.

«В гостиной, где стояли рояль и пальма, было много молодых людей. Все шумели, говорили. Кто-то необычайно большой в черной бархатной блузе размашисто ходил взад и вперед, смотрел мимо всех невидящими глазами и что-то бормотал про себя. Потом внезапно загремел громким голосом. И в этот первый раз на меня произвели впечатление не стихи, не человек, который их читал, а все это, вместе взятое, как явление природы, как гроза…» – так опишет Эльза ту первую встречу.

Огромная атлетическая фигура, несусветная одежда, бритая голова, рокочущий голос. И стихи, первые же строки которых выдавали: вот настоящий поэт.

Вы думаете, это бредит малярия?
Это было.
Было в Одессе…


Это - начало поэмы «Облако в штанах». Она написана под впечатлением любви Маяковского к Марии Денисовой, которая разбила его сердце:

Хотите – буду от мяса бешеный?
И как небо, меняя тона,
Хотите – буду безукоризненно нежный:
Не мужчина, а облако в штанах!


Все в нем вызывало изумление Эльзы, привыкшей к публике более рафинированной – вроде Лилиного Оси. Это изумление постепенно переросло в восхищение и влюбленность. И она привела еще никому не известного поэта в дом. В семье Каган он вызывал лишь раздражение, принимали его здесь довольно холодно: как поясняла Лиля, «папа боялся футуристов».

Но Эльза продолжает видеться с ним. Он читает ей свои первые стихи, и удивительно, как эта девочка, воспитанная на русской классической литературе XIX века, поняла и оценила неординарную поэзию Маяковского. «Его гениальность была для меня очевидна», - напишет позже Эльза в своих воспоминаниях. Она защищала этот необузданный талант и, надеясь всё же найти союзников в семье, познакомила его со своей старшей сестрой. И вот тут-то женское чутье крупно её подвело. Потому что она мгновенно потеряла своего возлюбленного. А он потерял голову, сердце, себя, лишь только поглядел в темно-карие глаза Лили. И... мощный любовный поток хлынул на них обоих. «Маяковский безвозвратно полюбил Лилю», – признала Эльза.

Складывается необычная ситуация со сложными и непонятными для большинства отношениями - кто-то говорит треугольник, кто-то -четырехугольник...

Эльза без боя уступила Володю сестре. Лиля становится вдохновительницей, музой и возлюбленной будущего пролетарского поэта. А у Эльзы появляется нередкое в такой ситуации чувство соперничества с любимой сестрой и комплекс: "меня никто не любит..." Её романтическая влюбленность в Маяковского, не успевшая стать любовью, затем превратится в настоящую дружбу, прерванную только в день его трагической смерти.

Возможно, она переживала, что ушел поклонник, но в её поле зрения были и другие, не менее интересные литераторы. Эльза в течение своей жизни еще не раз докажет, что обладает удивительным чутьем угадывать и ценить таланты,- качество, притягивавшее к ней одаренных, неординарных мужчин. Владимир Маяковский был первым, Луи Арагон - последним, а между ними - огромный промежуток жизни женщины, наполненный событиями и именами - ее благосклонности добивались Василий Каменский, Роман Якобсон, Виктор Шкловский (но, надо сказать, что все эти молодые люди были влюблены сначала в Лилю, а уж потом в Элю).

1917 год. Эльзе 21 год, и у нее уже есть определенный жизненный опыт. Она изучает архитектуру, уже успела разочароваться в любви, познала, что такое смерть - в 1915 году умер их отец. Траур по отцу совпал с очень грустными днями в истории России: начало Первой мировой войны, экономический и политический кризисы... Сложная эпоха, в которой не каждый мог разобраться.

И в том же 1917 году она знакомится с элегантным французским офицером, служившим при представительстве Франции в России. Это был Андре-Пьер Триоле - красавец с безупречными манерами, умевший красиво ухаживать за женщинами. Познакомилась с ним Эльза случайно. В её кругу такие мужчины не водились. Мать, Елена Юльевна, была очарована. Кроме того, Андре был богат: в Париже у него имелась унаследованная от отца фабрика фарфора.

Попав под обаяние белокурой барышни, Андре влюбился в неё с первого взгляда и довольно быстро сделал предложение. Эля растерялась. Она по-прежнему вращалась в кругу сестры, а там были только поэты, художники, музыканты - состоявшиеся или будущие знаменитости. Эльза давно свыклась с мыслью, что она выйдет замуж только за человека искусства.

В канун 1918 года Эля уговорила мсье Триоле пойти на "футуристическую ёлку" к сестре. Ей хотелось посмотреть, как там примут Андре. Француз, как человек воспитанный, ничем не выдал недоумения, увидев подвешенную к потолку макушкой вниз украшенную ёлку, затянутые белыми простынями стены и нелепо разодетую компанию: Маяковского в красном кашне, Шкловского в матросской блузе, Хлебникова в белом халате врача, Бурлюка вообще в чём-то немыслимом... Маяковский читал свои стихи, в которых каждая строка кричала о его любви к Лиле... Эти стихи стали для Эли последней каплей. Она ясно вдруг поняла, что не хочет больше находиться в этой безумной среде. В ту же ночь она дала согласие стать женой Андре Триоле.

Что это? Брак по расчету, брак по любви или брак по обстоятельствам? Вероятно, все вместе. Ни Лиля, ни Маяковский, ни мама, никто так толком и не понял, почему вдруг младшая сестра Каган столь поспешно готовится к выезду из страны.
Разрешение на выезд из страны после большевистского переворота "с целью выхода замуж" Эльзе удалось получить благодаря таинственным связям Осипа Брика. 4 июля 1918 года Лиля одиноко стояла на петроградской пристани и махала сестре и матери: те отплывали в Европу пароходом "Ингерманландия".

Оказавшись замужней дамой в Париже, рядом с совершенно чужим ей человеком, Эльза ужаснулась тому, что сделала. Но обратной дороги не было - в их московскую квартиру уже въехала семья пролетария.

Елена Юльевна, не желая быть нахлебницей младшей дочери, переселилась в Лондон, поступив там на работу в торгпредство.
Каким чужим и неприветливым на первый взгляд показался Эльзе Париж! Чтобы как-то взбодрить захандрившую жену, Андре повёз её на чудесный остров Таити.

Первая часть жизни Эльзы Каган закончилась, началась вторая — Эльзы Триоле.

Два года, проведенные среди роскошной вечнозеленой природы в образе примерной хозяйки принесли Эльзе сплошные разочарования. Более того, эти два года довели её просто до исступления. Она хотела быть музой великого человека, подобно сестре, а тут что такое? Она пытается приобщить Андре к русской культуре, хочет помочь ему изучать русский язык, его же больше интересуют лошади и яхты. Одиночество вдвоем. Она не этого ждала от брака. Она скучает по Москве, по поэзии, по снегу и по друзьям. Все эти размышления, мучения и терзания легли в основу ее первого романа «На Таити», написанного и изданного в Париже в 1925 году.

Эльза познакомила с этой книгой Алексея Максимовича Горького. Горький заинтересовался творчеством молодой писательницы, много беседовал с ней, отнёсся к ней тепло и задушевно, и, в итоге, посоветовал ей заняться литературным творчеством.

В 1920 году супруги Триоле возвращаются в Париж. В одном из первых парижских писем Эльза писала Лиле: «Андрей, как полагается французскому мужу, меня шпыняет, что я ему носки не штопаю, бифштексы не жарю и что беспорядок. Пришлось превратиться в примерную хозяйку... Во всех прочих делах, абсолютно во всех — у меня свобода полная...»

Разумеется, когда «свобода полная», то браки рано или поздно разваливаются. Вот и Эльза Триоле рассталась со своим первым мужем, оставив себе его фамилию, решив, что лучше быть Триоле, чем Каган. Под этой фамилией она и вошла сначала в русскую, а затем и во французскую литературу.

Расставшись с мужем, некоторое время Эльза провела в Лондоне рядом с мамой. Та устроила ее на работу в архитектурную мастерскую. Потом в Лондон приехала Лиля Брик и серьезно поговорила с сестрой о её дальнейшей жизни.

Лиля Юрьевна в это время уже была привлечена своим мужем к работе в ОГПУ. И с помощью мамы завербовала и младшую сестру. Задание Эльзе было дано такое: жить среди русских эмигрантов, наблюдать за ними, доносить на них, а также присматриваться к настроениям молодой германской и французской интеллигенции.

И Эльза отправилась в Берлин – тогдашний центр русской эмиграции. В 1923 году в Берлине жило около 300 тысяч русских эмигрантов. Только типографий и издательств, которые выпускали газеты и книги на русском языке, насчитывалось более восьмидесяти. Там она вновь встретилась с Виктором Шкловским, своим другом детства.
Виктор Шкловский - будущий известный прозаик и литературовед (тот самый, который позже, несколько жён спустя, стал мужем Серафимы Суок) без памяти влюбляется в Эльзу. «Люблю тебя немыслимо, — писал Шкловский Эльзе. — Прямо ложись и помирай».

Его любовь была сильной и требовательной, но, к сожалению, безответной: то ли Эльза не могла забыть Маяковского, то ли Шкловский был не в её вкусе. Она нежна с ним, ценит его талант, они много общаются, часто переписываются, но не более того. В какой-то момент, почувствовав определенную усталость от этих не нужных ей отношений, она запретила ему говорить и писать ей о своей любви. И тогда появился роман Шкловского "Zoo" (в районе «Zoo» - берлинского зоопарка – жили многие русские эмигранты). В роман Шкловский включил письма Эльзы, которые были написаны хорошим слогом и сами по себе могли бы стать литературным произведением.

К этому времени Эльза уже и сама занялась литературным творчеством, потому что решила: она должна сделать себе литературное имя! Тогда вокруг нее сами станут увиваться те, кого ей нужно было «разрабатывать» по заданию органов.

В 1924 году Эльза вернулась в Париж. В Париже ее опекал художник Фернан Леже – по некоторым данным он был агентом ОГПУ. Он снял для неё номер в недорогом отеле на Монпарнасе, и Эльза с головой окунулась в бурную парижскую жизнь. Однако, в глубине души её была пустота: без родных, без друзей юности, без Москвы, без желания писать, без любви... Кроме того, ей никак не удавалось выполнить задание, озвученное старшей сестрой. Эльза пишет в дневнике: «Мне 28 лет, и я надоела сама себе». Она мечется между Францией и Россией. В Париже тоскует по Москве, а, приехав в Москву, вспоминает Париж.

Несколько раз она съездила в Москву. Пусть вас не удивляет эта свобода передвижения, которой пользовались сестры Лиля и Эльза, а также и Осип Брик, это только подтверждает их принадлежность к органам.

В Москве Эльза получила от ОГПУ два абсолютно конкретных задания: опекать в Париже Маяковского и познакомиться с многообещающим поэтом и писателем Луи Арагоном.

В 1924 году в Париж впервые приезжает Владимир Маяковский. "С ним приехали моя юность, моя Родина, мой язык", - напишет Эльза сестре. Первое задание выполнить было легко: они с Маяковским виделись каждый день. Эльза становится для него не просто переводчиком, она погружает его в неповторимую атмосферу Парижа, водит по музеям и знаменитым парижским соборам, мастерским художников, а чаще - по магазинам, где он искал заказанные Лилей предметы красивой жизни: духи, шляпки, манто, туфли.

С Арагоном же пока вообще ничего не удавалось добиться.

Луи Арагон был внебрачным сыном служащего французского посольства в Мадриде, который фамилию сыну дал по имени испанской провинции – Арагон. Воспитывался Луи у бабушки, думая, что это - его приёмная мама, а свою родную мать долгое время считал старшей сестрой. Двадцатилетним студентом Луи оказался в окопах Первой мировой войны, и это заставило его возненавидеть тот миропорядок, для установления которого требуются войны. При этом (уже значительно позже, в 1961 году) на вопрос анкеты: «Каким бы я хотел быть?» – Арагон ответил: «Достаточно сильным, чтобы своими руками переделать мир».

Начав писать стихи, Арагон встретил единомышленников – они хотели создать новую, антибуржуазную культуру, и начали традиционно - с разрушения старой. Это были сюрреалисты: Тристан Тцара, Жан Кокто, Андре Бретон, Поль Элюар, Робер Деснос - люди, прославленные творчеством и нетрадиционными пристрастиями.
Как удивительно разошлись потом их пути… Бретон пошел за Троцким, а Арагон оказался в сталинистах. Но это в будущем. А пока стало известно, что Арагон вступил в коммунистическую партию.

Впервые Эльза увидела Арагона в 1925 году. «Он был очень худой и очень красивый, даже слишком красивый. И это делало его слишком похожим на молодых людей, которых можно было встретить в кафе «Куполь» - писала она позже. Кроме того, в это время эпатажный поэт-сюрреалист мало увлекался женщинами.

Вторая их встреча произошла намного позже – осенью 1928 года в том же кафе «Куполь» на Монпарнасе. Эта встреча и определила дальнейший путь двух жизней, слив их воедино. Тут всё совпало: и задание далёкой Родины в лице органов ОГПУ, и личные пристрастия.
Он еще не о чем не догадывался, но она уже поняла, что именно этот мужчина должен её полюбить и стать её судьбой. Причем Эльзу даже не остановило то, что в его жизни в этот период была другая женщина - Нанси Кюнар, сумасбродная, эгоцентричная, избалованная дочь одного из самых богатых судовладельцев Великобритании.

И влюбленная Эльза делает удивительно мудрый и результативный ход – она решает познакомить Маяковского и Арагона - двух поэтов одного поколения и одного направления, но разных национальностей. Причём не просто познакомить, а сделать это так, будто она к этому вовсе непричастна. Владимир Маяковский был срочно вызван в Париж.

4 ноября 1928 года в кафе «Куполь» к Арагону подошел молодой человек:
– Месье Арагон, поэт Владимир Маяковский приглашает вас к себе за столик.

Так произошло это историческое знакомство. А на следующий день новые друзья уже азартно играли в кости. В бар вошла Эльза Триоле, и Маяковский как бы невзначай познакомил ее с Арагоном. Вот такая гениальная многоходовая комбинация, разыгранная, скорее всего, не без помощи Лили и Осипа Бриков.

Эльза становится связующим звеном - сначала между Арагоном и Маяковским, затем между Арагоном и Россией - страной, которая интересует его своей историей, революцией, богатой культурой. Классический Пушкин, которого он боготворит в этот период, и новое модернистское искусство, абстракционизм Кандинского и русский балет Дягилева, необычная музыка Стравинского и футуризм Маяковского - и именно Эльза стала для него олицетворением этой новой культуры. Так постепенно зарождалась любовь Арагона. Это не была любовь с первого взгляда, но Эльза умела ждать, оставаясь в тени.

Она, как и её сестра, умела порабощать мужчин и диктовать им свою волю. Эльза смогла отвадить французского поэта и бунтаря от увлечения сюрреализмом и прочими излишествами и заставила его служить только одной религии — коммунизму. Арагон стал сотрудничать с газетой «Юманите», посещал Советский Союз.
Эльза добилась своего, разбудив в мужчине не просто чувство любви. Она сумела стать его Музой.

В глубинах глаз твоих, где я блаженство пью,
Все миллиарды звезд купаются, как в море.
Там обретает смерть безвыходное горе,
Там память навсегда я затерял свою.
И если мир сметет кровавая гроза,
И люди вновь зажгут костры в потемках синих,
Мне будет маяком сиять в морских пустынях
Твой, Эльза, дивный взор, твои, мой друг, глаза.


Это стихи Луи Арагона, которые так и называются – «Глаза Эльзы». Ну наконец-то! Сбылась заветная мечта – она стала музой поэта!!!

Боже, до последнего мгновенья...
Сердцем бледным и лишенным сил
Я неотвратимо ощутил,
Став своею собственною тенью.
Что случилось? Все! Я полюбил.
Как еще назвать мое мученье?


Он начинает изучать русский язык, как иронично заметил Бернар-Анри Леви, из-за ревности, чтобы понимать, о чем она говорит с другими.

В первые годы совместной жизни супругам пришлось столкнуться с серьёзными материальными проблемами. Афишировать русскую зарплату Эльзе было нельзя. Раньше она уверяла, что существует на деньги, которые присылает ей муж. Но теперь она замужем за другим, и за спину Триоле не спрячешься. А на литературные заработки Арагона едва ли можно было прокормиться. Тогда Эльза взяла инициативу в свои умелые ручки. Она всегда была мастерицей и обладала великолепным вкусом – так же, как и Лиля, которая из ситцевых платков шила чудесные платья и носила их так, что русско-французская модельерша Ламанова приглашала ее демонстрировать свои модели, а Ив Сен-Лоран считал ее одной из самых элегантных женщин на свете.

Из ракушек, дешёвого жемчуга, металлических колец, пуговиц, кусочков отделочной плитки и даже из наконечников от резиновых груш она начала делать ожерелья на продажу. Парижанкам понравились необычные и недорогие ожерелья. Работа, однако, была нелёгкая. Впрочем, Арагон тоже вносил посильный вклад в семейный бюджет. Ранним утром он выходил из дома с чемоданчиком, в котором хранились образцы Эльзиной бижутерии, для того, чтобы найти оптовых покупателей. Помог им случай. Американскому корреспонденту журнала «Vogue» так понравились изделия Эльзы, что он рекомендовал их знаменитым домам мод, таким, как «Пуарэ», «Скьяпарелли» и «Шанель».

Популярность «ожерелий Триоле» оказалась фантастической. Порою Эльзе приходилось ночи напролёт сидеть за работой, чтобы в срок выполнить заказы. Она хорошо зарабатывала, стала признанной законодательницей мод и вошла в мир кутюрье. С большой иронией Эльза Триоле описала на русском языке этот мир в 1933 году, в книге «Ожерелья». В СССР, правда, издать книгу не удалось. Полулиберальные времена кончились, эмигрантов практически не печатали. Лишь маленькие фрагменты «Ожерелий» появились в одной из московских газет. Целиком книга эта вышла только после смерти Эльзы.

Любовь Эльзы и Луи была взаимной, и эта любовь вдохновляла не только поэта, но и его возлюбленную. Эльза получила тот эмоциональный толчок, которого она ждала уже многие годы, любовь разбудила её желание писать. Сначала она занималась переводами с русского, а затем пришел день, когда она, вспомнив слова Горького, оценившего её письма к Шкловскому, решила нырнуть во французский, который она знала в совершенстве, но... все-таки это не был её родной язык.

Первые пробы писать на французском были сродни пыткам, ей не легко далась миграция в иной язык. Но даже не это оказалось самым трудным. В середине 30-ых годов Луи Арагон был уже довольно известным писателем и поэтом, а Эльза жила в ореоле его славы. Это мучило её. Она пытается разобраться, кто же она - Эльза Триоле - талантливая писательница, или "бездарная возлюбленная Арагона"? Это едкое замечание французских критиков сопровождало её всю жизнь. И не только это. После многочисленных поездок с Арагоном в советскую Россию, французская печать обвиняла её в том, что она - агент КГБ (скорее всего, справедливо обвиняла). Ее обвиняли также в жажде славы и холодном расчете по отношению к талантливому Арагону, ненавидели за её влияние на писателя, говорили, что она манипулировала молодым поэтом, превратившимся в дальнейшем в автора романа-эпопеи "Коммунисты". При этом злые языки забывали добавить, что Арагон вместе со своим другом Бретоном вступил в Компартию ещё в 1927 году - за год до знакомства с Эльзой. Но, как ни странно, все это еще больше сближало их и никак не препятствовало их вдохновению. Арагон создает чудесные стихи, ставшие классикой любовной лирики во французской литературе ХХ века.

Здесь надо, наверное, закончить тему взаимоотношений сестёр с Владимиром Маяковским. О роли Лили Брик в жизни поэта мы знаем достаточно хорошо. Но не менее фатальную роль в судьбе Маяковского сыграла и Эльза Юрьевна. Именно на ее глазах произошла роковая встреча Маяковского с Татьяной Яковлевой. Когда Маяковский, влюбившись в Яковлеву, решил жениться на ней, именно Эльза Юрьевна написала письмо сестре, в котором говорила, что Яковлева вышла замуж в Париже, хотя это было неправдой. Письмо, естественно, как бы невзначай, было тут же доведено до сведения Маяковского. Опутанный паутиной, искусно сплетённой сёстрами и вконец в ней запутавшийся, доведённый до отчаяния, Маяковский погибает.

«15 апреля утром, когда мы еще спали на антресолях у себя на улице Кампань-Премьер, нас разбудил стук в дверь, – вспоминал позднее Арагон. – Кто-то крикнул с лестничной площадки два слова по-русски. Я не понял, что он сказал, но Эльза вскрикнула так страшно, что я соскочил с кровати, а она твердила мне одно слово: «Умер, умер, умер…» Не нужно было говорить, о ком идет речь».

Некоторое время спустя Эльза получила от сестры письмо: «Любимый Элик! Я знаю совершенно точно, как это случилось, но для того, чтобы понять это, надо знать Володю так, как знала его я. Если бы я или Ося были в Москве, Володя был бы жив… Стрелялся Володя как игрок, из совершенно нового, ни разу не стрелянного револьвера. Обойму вынул, оставил одну только пулю в дуле, а это на 50% осечка. Такая осечка уже была 13 лет назад в Питере. Он во второй раз испытывал судьбу. Застрелился он при Норе (артистка МХАТ Вероника Полонская, в которую тогда был влюблен Маяковский), но ее можно винить как апельсинную корку, о которую поскользнулся, упал и разбился насмерть».

Немедленно в письмах и выступлениях, а потом и в воспоминаниях Эльзы и Лили стала появляться тема: «Патологическая склонность Володи к самоубийству». Так создавался новый, посмертный образ поэта…

Арагон написал о сестрах вскоре после того рокового выстрела Маяковского:

Вы обе – замыслов моих литые звенья,
и Лиля рождена для песен, как и ты.
Поэт ее упал однажды без движенья на черновик стихотворенья,
но песнь его жива – и в ней его черты.


На склоне жизни Арагон и Эльза сделали откровенные признанья.
Он: «Я не тот, кем вы хотите меня представить. Моя жизнь подобна страшной игре, которую я полностью проиграл. Мою собственную жизнь я искалечил, исковеркал безвозвратно…»
Она: «У меня муж – коммунист. Коммунист по моей вине. Я – орудие советских властей. Я люблю носить драгоценности, я светская дама, и я грязнуха».
Оставим это без комментариев.

В ноябре 1930 года Триоле и Арагон приняли участие во Второй Международной конференции революционных писателей в Харькове, а потом путешествовали по всему Советскому Союзу. Для Арагона это было первое посещение СССР. Эльза познакомила его с Москвой и с Бриками. Честно говоря, она опасалась, что Арагон увлечётся Лилей, как когда-то увлёкся Маяковский, но, к счастью, этого не случилось. Однако СССР, Москва и дом Бриков произвели на Луи весьма сильное впечатление.

Арагон восхитился строительством ДнепроГЭСа, и создал поэму «Красный фронт». В тридцать втором он приехал в СССР снова, на сей раз побывал на Урале и написал книгу «Ура, Урал!». В 1934-м он выступил с приветствием на Первом съезде советских писателей, а в 1935-м в Париже вышла его книга «За социалистический реализм». И постоянно при нем была Эльза… даже когда он приехал повидать Горького – и угодил на его похороны. Но официально они поженились лишь в 1939 году.

Время шло, наступили тревожные годы шествия фашизма по Европе.
Арагон и Эльза, беспокойные, страстные, неутомимые, были везде, где лучшие мастера культуры сражались против фашизма. И, конечно же, в 1937 году они были в Испании. Испанская тема, тема Гренады, тема пролетарского интернационализма, которая заняла потом столь важнoe место в творчестве Эльзы, уже в те годы нашла свое отражение на страницах ее дневников.

Невозможность публиковаться на родине сделала Эльзу Триоле французской писательницей. Самые крупные её произведения были написаны по-французски. Первая книга на французском - «Добрый вечер, Тереза!» - появилась в 1938 году.

...Вторая мировая война... Начинается новый период деятельности и творчества Эльзы Триоле. Эпоха французского Сопротивления. Эпоха, богатая славными героическими делами.

Сорокадвухлетнего Арагона мобилизовали на фронт. Вскоре пришло известие, что он ранен и лежит в госпитале в Бордо. Эльза кинулась его искать, нашла только в Лионе, пройдя по многим госпиталям Франции. После ранения Луи демобилизовали, и они с Эльзой с головой ушли в работу подпольных изданий французского Сопротивления., укрывшись в маленьком деревенском домике под Лионом. Они выпускали газету, писали статьи, листовки, призывы. Многие из их друзей погибли или были расстреляны немцами, а им удалось выжить.

Наиболее значительным стал написанный в ту пору рассказ «Авиньонские любовники». Рассказ вышел под псевдонимом Лорент Даниэль: как раз тогда Эльза вместе с Арагоном скрывалась от оккупантов в подполье. Этот рассказ, а скорее его можно назвать небольшой повестью, посвящен героическим дням Сопротивления. Он вошел в сборник «За порчу сукна штраф 200 франков», появившийся после освобождения Франции. За этот сборник Эльза Триоле была удостоена премии Гонкуров, одной из самых высоких литературных премий Франции, впервые присужденной женщине, да к тому же не француженке. Этим Эльза гордилась, пожалуй, больше всего в жизни.

Героиня рассказа «Авиньонские любовники» — обыкновенная
французская девушка, совершавшая незаметные подвиги в буднях французского Сопротивления. Образ Жюльетты Ноэль — один из лучших образов женщин Сопротивления, духовный мир которых писательница глубоко знала и сумела прекрасно воссоздать.
После войны Эльза и Луи вернулись в разрушенный, разорённый Париж. Теперь уже они стали настоящими литературными знаменитостями. Позади остались годы нужды, ночные бдения за изготовлением ожерелий. Супруги много разъезжали по миру, выступали на митингах и писательских конгрессах.
В первые послевоенные годы Эльза Триоле выпускает в свет сборник своих публицистических и критических статей «Писатель и книга», посвященных проблемам культуры.

Она издает новый роман «Вооруженные призраки», развивающий тему Сопротивления в годы, следующие за «Авиньонскими любовниками». Политический роман «Вооруженные призраки» призывает к бдительности, к тому, чтобы держать всегда наготове оружие против фашизма, возрождающегося под разными масками.

Интересен и роман «Никто меня не любит», поднимающий одну из основных проблем творчества Эльзы Триоле - проблему преодоления одиночества. В предисловии к французскому изданию этого романа, вышедшему в Париже в 1948 году, Эльза Триоле писала: «Одиночество — это зло, которое грызет людей. Надо бороться против него, как против эпидемии».
Этой же теме преодоления одиночества посвящен написанный на другом материале роман «Инспектор развалин» (в русском переводе «Неизвестный»).

Вскоре после романа «Инспектор развалин» Эльза Триоле выпустила в свет полуфантастический роман «Конь красный».
В центре романа — проблема предотвращения грядущей разрушительной атомной бойни.

Связь человека сегодняшнего дня с человеком будущего, анализ человеческих чувств, интимных и социальных, всегда волнует Эльзу Триоле. Яркое выражение нашли эти темы в одном из ее наиболее значительных романов «Свидание чужеземцев» (в русском издании «Незваные гости»).

Действие нового романа Эльзы Триоле происходит в 1953 году. В Иль де Франсе встречаются трое друзей. Они многое испытали в жизни, изведали муки гитлеровского лагеря Маутхаузена. Они не похожи друг на друга. У каждого свой жизненный путь. Испанец Альберто, бывший республиканский генерал авиации, борец против Франко; музыкант Серж Кремен, участник движения Сопротивления, сын русского революционера, бежавшего с царской каторги, родившийся уже во Франции. Альберто и Серж — коммунисты. Третий друг — Патрис Граммон, прогрессивно настроенный, но далекий от коммунизма литератор, находящийся на французской дипломатической службе.
Однако всех троих друзей объединяет их боевое прошлое, страдания, перенесенные совместно в фашистском лагере. Друзья с большим лиризмом вспоминают о прекрасных боевых днях. Они поют русскую песню поэта Михаила Светлова о Гренаде, музыку к которой написал неизвестный венгерский композитор, песню, разученную еще в лагере Маутхаузен. На высокой благородной ноте «Гренады» открывается роман Эльзы Триоле.

Главная героиня книги — Ольга Геллер. Судьба ее сложна. Дочь бывшего советского работника, изменившего родине, она еще в детские годы попала во Францию. Она находит свое место в Сопротивлении, в борьбе против фашизма, совершает в этой борьбе подвиги. Мы с волнением следим за ее судьбой, за ее «хождением по мукам». Однако в психологическом портрете Ольги — Моники находим мы и новые трагические черты, несвойственные героиням «Авиньонских любовников». Прежде всего это большая горечь Ольги, связанная с отрывом от родины. У Ольги две родины — Советский Союз, из которого вырвал ее предательский поступок отца, и Франция, за которую она боролась, не щадя своей жизни. Она не решается вступить в партию коммунистов, так как ей сопутствует тень отца. Вместе с тем парижские власти все время подозревают ее, считают советской шпионкой. Она бы вернулась на родину, в Советскую Россию, но и там, как ей кажется, ее будут подозревать, и там она не найдет настоящего доверия...

Тема «Гренады», тема родины и интернационализма противопоставлены в книге Эльзы Триоле расизму, антисемитизму, космополитизму, сионизму — темам, возникающим в ряде эпизодов, составляющих единый сюжетный узел романа. За роман «Незваные гости» Эльзе Триоле в мае 1957 года была присуждена «Премия Братства», утвержденная движением борьбы против расизма, антисемитизма и в защиту мира.

Значительный интерес вызвал и роман Триоле «Памятник», связанный с проблемами культа личности в сложной области искусства.

Эльза и Луи любили и вдохновляли друг друга, вместе ошибались и вместе не боялись исправлять свои ошибки, публично признав их, например, после того, как советские танки вошли в Прагу в 1968 году. Они становятся мифической парой 50-60 годов ХХ века, их портреты и интервью печатаются в самых престижных журналах.

Да, "двадцать лет спустя" - насмешливая фраза!
В ней подведен итог всей нашей жизни сразу.
В трех издевательских словцах Дюма-отца -
Мечта и та, чья тень живет у нас в сердцах.
Единственная, Ты, кто всех нежней и ближе,
Весь мир в тебе одной, как эта осень, рыжей,
Надежда и печаль - в тебе, любовь моя,
И вот я жду письма, и дни считаю я.


Их брак с Арагоном оказался вполне удачным, и это удивительно, чтобы два творческих человека прожили относительно тихо и спокойно в течение 42-х лет. Вот что написала Майя Плисецкая, когда гостила у Эльзы и Луи в Париже:

«Жить у Арагона и Эльзы было занятно. Оба писателя просыпались на рассвете, выпивали по чашке черного кофе и писали, полусидя в постели, до полудня. В эти часы я для них не существовала. На вопросы они не отвечали, на звонки у дверей — и подавно, к телефону не подходили. Тишина. Только скрип перьев да посапывания».


В большой многоплановой работе Эльзы Триоле особенно надо выделить ее пропаганду русской классической и советской литературы. Эльза Триоле перевела на французский язык произведения Гоголя, стихи, прозу и пьесы Маяковского, произведения Вел. Хлебникова, В.Я. Брюсова, Б.Л. Пастернака, пьесы Чехова, написала книгу о том, как создавал Чехов свои произведения, обо всех этапах его творческого пути. Полезную роль в укреплении франко-советских связей сыграл написанный Триоле совместно с К. Симоновым и Ш. Спааком сценарий фильма «Нормандия — Неман», посвященный борьбе советских и французских летчиков против гитлеризма.

Последние романы Эльзы Триоле входят в цикл произведений, названный писательницей «Век нейлона»: «Розы в кредит», «Луна-парк» и «Душа».

Сегодня во Франции существует «Общество друзей Арагона и Триоле». Квартира, где они жили, превращена в музей. Творчество Эльзы Триоле и её жизнь продолжают привлекать внимание читателей. Были полностью опубликованы её дневники и письма на французском языке. Вышла в свет полувековая переписка сестёр Эльзы и Лили.
Не осталась в стороне и Москва: здесь переиздали роман Шкловского «Zoo». В январе 1970 г. был опубликован последний роман Эльзы Триоле – «Соловей умолкает на заре». А в июне она умерла от сердечной недостаточности.

Эльза Юрьевна прожила 73 года. Луи Арагон пережил жену на 12 лет. Они вместе покоятся в саду своего загородного дома в Сент-Арнуан-Ивлин (департамент Сена и Уаза). На могильной плите цитата из романа Эльзы: «Мертвые беззащитны. Но надеемся, что наши книги нас защитят».

...Однажды у Пикассо вырвалось: «Ох уж эти русские! Эта Эльза!» О чём же тогда подумал великий художник? Быть может, о своей первой жене – Ольге Хохловой - тоже русской... А может вообще о тех Женщинах, которые обладали удивительным даром – не затрагивая самолюбия своих избранников, вдохновлять их, помогать, и, незаметно влияя на них, направлять к успеху.

4.03.12 Сегодня читала переписку Лили Брик с Виктором Соснорой, и вот зацепил меня один отрывок из одного её письма, о сестре, Эльзе, от 22 января 1970 года:
«Эльза прислала новую повесть, очень-очень грустную. В ней так описан сердечный припадок, что я поняла — она серьезно больна» (Речь идёт о повести “Соловей умолкает на заре” - последнем произведении Эльзы Триоле, вскоре, 16 июня 1970 г., скончавшейся от сердечного приступа).


Последний раз редактировалось: Оксана (Вс Мар 04, 2012 7:46 pm), всего редактировалось 2 раз(а)
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Сб Дек 24, 2011 8:50 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Гюстав Флобер

(1821-1880)

«В основе всего лежит литература» - говорил Флобер, и это были для него не просто слова, а выстраданное всей его жизнью кредо.

Так сложилось, что наследственной профессией мужчин рода Флоберов до четвертого колена была медицина: прадед и дед писателя были ветеринарными врачами, отец и старший брат – блестящими хирургами.
Аншиль-Клеофас Флобер (1784-1846), отец будущего писателя, успешно окончил медицинский факультет Парижского университета и по конкурсу поступил в ординатуру к знаменитому профессору Гиойму Дюпюитрену (1777-1835), руководителю хирургического отделения больницы Отель-Дье, что в переводе означает «Дом Бога», самой старой больницы Парижа, существующей с 1601 года. Аншиль был беден, но его медицинские способности проявились столь блестяще, что наряду с восхищением вызывали ревность и зависть многих знаменитых врачей Парижа. В скором времени Дюпюитрен, заметив выдающиеся способности ординатора, направил его в Руан попытать счастья в клинике профессора Ломонье. Независимо от причины расставания с доктором Флобером, (вряд ли это была зависть профессора к ученику, о чем упоминают некоторые биографы) переход в Руан оказался очень успешным во всех отношениях. У Флобера-старшего сложились доверительные отношения с профессором Ломонье, в доме которого он познакомился с молоденькой племянницей – сиротой, дочерью рано умершего двоюродного брата профессора, Жана Батиста Флерио, тоже врача.

Знакомство вскоре завершилось вполне удачной женитьбой.

Таким образом, и со стороны отца, и со стороны матери предками Гюстава Флобера были врачи, причем известные, преуспевающие. Но если отец был твердым, уравновешенным человеком, без перепадов настроения, то мать постоянно выглядела озабоченной и меланхоличной.

Гюстав Флобер родился 12 декабря 1821 года в Руане.
Детские годы мальчик провел с родителями в доме на территории больницы. Из окон детской комнаты был виден анатомический театр, где проводились вскрытия умерших. Нередко маленьких Гюстава и его сестру Клотильду отгоняли от окон, чтобы избавить от неподходящего зрелища. Впрочем, Флобер вспоминал, что в детстве он нередко играл в анатомическом театре и в анатомический театр.

Вид больных, искалеченных, ущербных людей с детства вошел в сознание Гюстава, отразившись во всём его творчестве. Проблемы болезни и смерти рано стали волновать эмоционального юношу, как вполне реальная часть бытия.

Отец писателя много времени проводил в больнице. Подобно большинству старых врачей, он ежедневно, ранним утром проводил обход в клинике и к началу рабочего дня знал о состоянии здоровья каждого пациента.
Кроме лечебной работы Аншиль-Клеофас занимался научными исследованиями. Его избрали членом Французской академии, так как он был знаменитым, самостоятельным преуспевающим профессионалом. Очень важно и то, что Аншиль-Клеофас не был лишен практического ума, что выразилось, в частности, в покупке имения, то есть удачного помещения капитала и материального обеспечения семьи. Доктор Флобер отличался твердым нравом, придерживался строгого распорядка во всем, был в полном смысле главой семьи, чье мнение не оспаривалось.
Гюстав рос в доброй и всеми уважаемой семье. Служанка Жюли, которая прожила в доме Флоберов пятнадцать лет, рассказывала ему сказки и занимательные истории, почерпнутые из прочитанных ею книг.

В 9 лет Гюстав стал пансионером королевского колледжа в Руане. В этом учебном заведении царила строгая казарменная дисциплина с подъемом в пять утра и строгим распорядком дня. Флобер с трудом приспосабливался к жизни в колледже. Учился он неровно, хотя иногда получал награды по естествознанию, а затем, будучи экстерном, выделялся сочинительством.

Писать Флобер начал очень рано и писал много, чему способствовала его склонность к уединению, но долгое время он не решался публиковать свои литературные опыты. В десятилетнем возрасте он уже сочинял трагедии, которые разыгрывал в домашнем кругу вместе со своими товарищами. Потом пошли рассказы в духе "неистовых романтиков" - с ужасами и кошмарами, повести о "жизни сердца", отмеченные смутными юношескими томлениями, и произведения, исполненные презрения к буржуа-толстосумам. Еще в юности Флобер задумал создать "Лексикон прописных истин", над которым работал всю жизнь, - сборник расхожих клише, развенчивающих образ ненавистного ему буржуазного пошляка ("Лексикон" будет опубликован лишь в 1910 году). Даже собратья по перу, которые умудрялись зарабатывать большие деньги, как, например, Золя и Доде, вызывали у него подозрение. Он считал, что художник не имеет права преуспевать.

В старшие школьные годы он уже пишет романы, делится замыслами с друзьями. Творческая работа помогает ему преодолевать неприязнь к учебе и колледжу.

Из письма к другу Эрнесту Шевалье от 29 августа 1834 года:

«…если бы в голове и на кончике пера у меня не было королевы Франции пятнадцатого века, жизнь окончательно опротивела бы мне и пуля давно бы уже избавила меня от этой несносной штуки, каковую именуют жизнью»

Думается, из этого не следует делать вывод о депрессивном состоянии тринадцатилетнего подростка, скорее, его томят неясные проблемы переходного возраста.

Вообще, надо сказать, что, несмотря на доброжелательную атмосферу в семье, отец плохо понимал младшего сына, а особенно его увлечение литературой. Стремление Гюстава стать писателем казалось его отцу несерьезным, юношеской блажью.

Максим Дю Кан, (1822-1894) литератор, друг Флобера и автор воспоминаний о нем, оказавшись однажды невольным свидетелем одного разговора, так описал общение сына с отцом.

Отец, согласившись послушать фрагмент из только что написанного «Воспитания чувств», вскоре начинает дремать. И далее следует диалог:

«Гюстав: Думаю, с тебя довольно.
Отец: Любой человек, у которого есть время, может написать роман, как Гюго или господин Бальзак. Чему служит литература, поэзия? Никто и никогда этого не знал.
Сын: Скажите доктор, для чего нужна селезенка? Ты этого не знаешь, а я тем более, однако она необходима для тела человека, как для души необходима поэзия
».

Так примерно выглядели их споры, что говорит о полном непонимании друг друга, от чего оба страдали.

В шестнадцатилетнем возрасте Флобер писал:

"О, насколько больше мне нравится чистая поэзия, вопли души, внезапные порывы, а потом глубокие вздохи, душевные голоса, сердечные мысли! Иной раз я готов отдать всю науку болтунов настоящего, прошедшего и будущего... за два стиха Ламартина или Виктора Гюго".

В этом письме заявляет о себе уже тот Флобер, который вскоре объявит искусство высшей формой познания действительности и вместе с тем - убежищем от пошлости жизни и, как сторонник теории "искусства для искусства", призовет художников подняться на самый верх "башни из слоновой кости" и замкнуться в ней.

В 1838 году отец отправляет семнадцатилетнего сына в путешествие по югу Франции в сопровождении доктора Жюля Клоке, его сестры - старой девы и священника аббата Стефани. В такой невеселой компании для ограждения молодого человека от соблазнов предстояло Гюставу провести некоторое время. Но возможные соблазны не были единственной причиной, по которой юношу сопровождал врач, причём не просто врач, а один из выдающихся хирургов-новаторов, член Французской Академии медицины. Причина была в беспокойстве отца о здоровье сына.

Мопассан, младший современник Флобера, сын мадам Ле Пуатвен, с братом которой Флобер трогательно дружил в ранней юности, вспоминал давний семейный разговор, из которого следовало, что лет с 12 у Гюстава бывали зрительные и слуховые галлюцинации, что вызывало оправданную тревогу у его отца. Он считал младшего сына необычным по душевной структуре, болезненным, и вследствие этого не возлагал на него никаких серьёзных надежд. Но кто мог знать, что болезненному юноше предстоит найти своё призвание совсем в другой отрасли?

По окончании колледжа в 1840-м году Флобер, подчиняясь воле родителей, отправился в Париж изучать право. Но занятия чуждой ему юридической наукой тяготили его. Кроме того, всё серьёзнее сказывались проблемы со здоровьем.

В 1844 году, во время путешествия с братом-врачом у Флобера случился непонятный припадок. Гюстава внезапно «подхватило стремительным потоком пламени, и он, как подкошенный, рухнул на дно двуколки». Придя в себя, он увидел, что залит кровью. По возвращении домой, отец, осмотрев сына, сделал ему дополнительное кровопускание, назначил большие дозы валерианы, запретил мясо и табак. В дальнейшем Флобер практически постоянно принимал препараты брома, одно время лечился сульфатом хинина, чем в ту пору лечили эпилепсию.

Как порой бывает, что-то, кажущееся негативным, оборачивается совершенно другой стороной. К радости Гюстава, напуганный отец перестал настаивать на обучении юриспруденции, и юноша вернулся в родительский дом в Круассе близ Руана. С 1844 года, то есть с двадцати трех лет, он поселился там, чтобы прожить затворником почти всю свою жизнь.

Зато теперь он был свободен и мог часами размышлять, читать, сочинять.

По мнению Сомерсета Моэма, никто из писателей не отдавался так фанатично творчеству, как Флобер. Мать с огорчением говорила: «чрезмерная страсть к фразам иссушила твое сердце». А он замечал, что «литература, стала у меня конституциональною болезнью, нет средств избавиться от нее». Интересно употреблённое Флобером выражение «конституциональная» болезнь. Несомненно, такие формулировки он слышал в родительском доме от медиков.

Всю жизнь в личности Флобера неуживчиво существовали два человека - романтик и реалист. В первом своём большом произведении - "Воспитание чувств", работа над которым длилась с 1843 по 1845 годы, он надеялся заключить между ними перемирие. Но ничего путного из этого не вышло. "Я сплоховал", - констатировал автор.

"Флобер мечтал примирить оба полушария своего мозга, - пишет Андре Моруа об этом романе. - ... легче было бы написать две книги..."

Роман этот так и не был опубликован. Во избежание недоразумений следует сказать, что не следует его путать с более поздним произведением Флобера, которое в подлиннике имеет название "Сентиментальное воспитание", а у нас почему-то переведено как "Воспитание чувств".

1845 год внес существенные изменения в устоявшуюся жизнь семьи Флоберов. Вышла замуж любимая сестра Клотильда, и все семейство отправилось в свадебное путешествие. Как часто бывает, длительное путешествие родителей с детьми не принесло никому из них радости. Мать страдала от депрессии, у отца слезились глаза, у дочери болела голова, и было решено прервать поездку. Кроме того, во время путешествия у Гюстава возобновились припадки и нервные срывы. Что это было – истерические припадки или уже развившаяся эпилепсия – сложно сказать.

Но этим неудавшимся путешествием беды семейства только начались, все тяжёлое было ещё впереди. Вскоре у доктора Флобера-старшего обнаружилась большая опухоль на бедре. Он настоял, чтобы ногу ему оперировал сын Аншиль-Клеофас. Несколько дней спустя после операции, в январе 1846 года, Гюстав писал другу Ле Пуатвену:

«Температуры больше нет. Нагноение приостановилось. Мы почти уверены в том, что в бедре не образуется воспаления».

Однако 15 января 1846 года доктор Флобер скоропостижно умирает от воспаления. Видимо, это был остеомиелит или гангрена, лечить которые в ту пору не всегда удавалось, поскольку ещё не был открыт пенициллин.

Вся семья тяжело переживает неожиданную смерть отца. Жена и дети, привыкшие жить под защитой главы семьи, должны были учиться жить без него. Позже в Руане горожане на свои средства установили памятник выдающемуся ученому доктору Флоберу.

А год семейных трагедий продолжался. 22 марта 1846 года сестра Клотильда умерла от родильной горячки, а у ее мужа Эмиля Амара через некоторое время началось психическое заболевание, от которого ему не суждено было выздороветь. И, позднее, ещё один страшный удар – неизлечимое психическое заболевание брата, доктора Аншиля-Клеофаса…

Не самый физически сильный, «неудачный», по мнению отца Гюстав, оказался единственной опорой некрепкой меланхоличной матери и осиротевшей маленькой племянницы.

Итак, практически всю взрослую сознательную жизнь Флобер провел в Руане и в Круассе, в домах, купленных предусмотрительным отцом. Хотел ли он когда-нибудь изменить свой образ жизни? Действительно ли после смерти отца он не мог оставить мать с внучкой, уехав, например, в Париж? Страдал ли он при этом? Ведь в молодости он любил путешествовать, его привлекал Восток, мифы и легенды которого явились источником вдохновения для создания нескольких широко известных его повестей – «Иродиада», «Саламбо».

Из письма Альфреду Ле Пуатвену (1845)

«Я болен, раздражен, у меня по тысяче раз в день бывают приступы жесткой тоски, я живу без женщин, без жизни, без всех забав здешнего существования…»

Однако всё же думается, что чаще всего в уединении Флобер чувствовал себя вполне комфортно. Такое предположение можно сделать не только на основании его переписки, но и на стойком желании вернуться домой после даже недлительного пребывания в Париже.

Между тем, по свидетельству современников, Флобер вполне мог бы блистать в обществе. Он был высок, строен, красив и пользовался успехом у женщин. Общению с женщинами мешало не их невнимание, которым он не был обделен, а особенности личности самого Гюстава.

В письме писательнице мадемуазель Леруайе де Шантпи от 1857 года, читаем признания Флобера:

«Я тоже сильно любил втихомолку, а на двадцать первом году жизни чуть не умер от нервной болезни, причиной которой был целый ряд волнений и огорчений, бессонница и гнев… Я понимаю людей, страдающих галлюцинациями». И далее в этом же письме: «Ребенком я играл в анатомическом театре. Вот отчего, быть может, у меня мрачные мысли и в то же время циничные повадки. Я нисколько не люблю жизнь и нисколько не боюсь смерти».

Являются ли эти мысли исповедальными и можно ли на них основываться? Кое-что, несомненно – это тревога от повторяющихся приступов, боязнь передачи недугов по наследству. Известно, что Флобер сознательно исключал для себя возможность отцовства.

Ведя достаточно замкнутый образ жизни, частично обусловленный болезненным нервозным характером матери, нежеланием создавать ей беспокойства своими разъездами, Флобер всё же не был полностью лишён личной жизни. Довольно длительные, хотя и вялотекущие отношения связывали его с Луизой Коле (1808-1876). Это имя было довольно широко известно в литературных кругах того времени. Среди поклонников этой дамы были такие знаменитости, как философ Виктор Кузен, Альфред де Мюссе, Альфред де Виньи, Александр Дюма-отец.
Знакомство Гюстава с Луизой произошло в Париже в 1845 году. Роман их развивался молниеносно, и уже на второй день они сблизились. Луиза была красивой, образованной, небесталанной поэтессой, четко знавшей, как создавать себе имя. Она организовала салон, в котором было интересно бывать. Луиза была старше Флобера на тринадцать лет, чего нельзя было скрыть, несмотря на ее огромные усилия. Все немногочисленные романы Флобера были с женщинами, старшими по возрасту. Очевидно, неуверенному в себе Гюставу было с ними спокойнее.
Связь Флобера с Луизой Коле продолжалась около девяти лет, до 1855 года. Они встречались редко, но во время длительных разлук вели интенсивную переписку. Письма Флобера к Луизе Коле (а их сохранилось около трёхсот) представляют собой бесценный документ, ярко запечатлевший духовную жизнь писателя. На протяжении всех лет, пока длились их отношения, Флобер буквально засыпал свою возлюбленную пылкими посланиями.

«Я хотел бы давать тебе только радость, окружить тебя спокойствием и долгим счастьем, чтобы хоть сколько-нибудь возместить всё, что ты, в великодушии любви, давала мне полными пригоршнями…» (из письма Флобера Луизе Коле от 1846 года)

«Ты любишь меня! Сомневаться в этом было бы преступным. Если же я не люблю тебя, то как назвать чувства, испытываемые мною к тебе?.. Да, будем любить друг друга, будем любить, раз никто не любил нас» - отвечала ему Луиза.

В доме Флобера в Круассе Луиза не должна была появляться, пока была жива мать писателя. Так он сам решил, и ничто не могло заставить его отменить этот запрет. Мадам Флобер же скончалась через пятнадцать лет после того, как он в 1854 году расстался с Луизой Коле.

Чаще всего они виделись в Манте. Их так и называли – «любовники из Манта». Но и сами они посвятили городку, дававшему им приют, тёплые слова признательности. «Там, долгим поцелуем, за которым следовали бесчисленные другие, мы начали наш любовный праздник» - писала Луиза в свойственной ей манере. Она воспевала Мант в стихах. Ничего другого, кроме праздника чувств, она не помнила.

Cклонный к анализу, Флобер между тем прекрасно видел, что их любовь с некоторого времени топталась на месте. Всё чаще оба они замечали, что их мысли не сходились, и что различий у них гораздо больше, чем сходства. На какое-то время очередное свидание, принеся радость, оживляло их связь. Но всё явственнее дуэт переходил в дуэль. И всё раздражительнее становились письма Луизы. Всё чаще в них звучали обвинения в бесчувственности и равнодушии, нежелании поступиться ради неё своим искусством. Себялюбивая, она не понимала, либо не хотела понять, что в работе для Флобера заключалось и горе, и счастье. Луиза совершала весьма распространённую женскую ошибку – ревновала мужчину к его творчеству. Она упрекала Флобера даже за то, что он давал ей деньги только тогда, когда она их просила. Хотя она отнюдь не нуждалась и умела сама зарабатывать: она писала о модах, продавала шляпки, рекламировала духи. Критик Понмартен в своих воспоминаниях писал о ней: «Со спорным талантом, с сомнительными умственными способностями, жадная ко всему, что служило разговорам о ней, она охотно сожгла бы десять домов и один храм, чтобы о ней заговорили».

Так постепенно этот практически единственный роман Гюстава Флобера постепенно сошёл на нет. Луиза Коле умерла в 1876 году в Париже. Но образ этой женщины незримо присутствует на страницах «Госпожи Бовари» - лучшего романа Флобера - как отголосок трудных отношений Гюстава и Луизы.

Молодой Мопассан подсмотрел однажды, как работал его учитель: окутанный клубами дыма, Флобер сидел, устремив напряженный взгляд на рукопись, будто перебирал слова и фразы с настороженностью охотника; затем рука бралась за перо, которое медленно двигалось по бумаге, останавливалось, зачеркивало, вписывало, снова зачеркивало и снова вписывало; лицо багровело, на висках вздувались вены, тело напрягалось, будто старый лев вел отчаянную борьбу с мыслью и словом... Флобер стремился к неземному совершенству.

А так описал его охоту на слова и созвучия Франсуа Мориак:

"В каждом слове смысл целого письма, каждая фраза - провал или триумф. Он не скрывает чисто мистический характер своей концепции искусства: "Жизнь я веду суровую, лишенную всякой внешней радости, и единственной поддержкой мне служит постоянное внутреннее бушевание, которое никогда не прекращается, но временами стенает от бессилия. Я люблю свою работу неистовой и извращенной любовью, как аскет власяницу, царапающую ему тело. По временам, когда я чувствую себя опустошенным, когда выражение не дается мне, когда, исписав длинный ряд страниц, убеждаюсь, что не создал ни единой фразы, я бросаюсь на диван и лежу отупелый, увязая в душевной тоске".

Внимательно знакомясь с перепиской Флобера, понимаешь, что никакие тревоги, беспокойства не могут сравниться с его неуемной страстью к творчеству. Он не просто писал, он жил со своими героями, страдал от их бед.

«Чем больше контраста между обстановкой в какой я нахожусь, и той, которую я описываю, тем лучше я ее вижу. У меня до такой степени натянуты нервы, что, когда моя мать вошла в 10 часов ко мне в кабинет проститься, я дико вскрикнул от ужаса, она даже сама испугалась. После этого у меня долго билось сердце, понадобилось не менее четверти часа, чтобы прийти в себя. Вот до какой степени поглощает меня работа». – писал он в письме Луизе Коле в 1852 году.

Дебютом писателя в печати стал роман "Госпожа Бовари". Он же сразу стал и самым прославленным французским романом. Флобер работал над ним с 1851 по 1856 год.

Когда роман вышел из печати, «сразу поползли слухи, что в этом романе описана какая-то подлинная история, чья-то реальная судьба, - пишет Бенедикт Сарнов. – В маленьком французском городе, где происходит действие романа, до сих пор показывают туристам дом, где жила несчастная Эмма Бовари, аптеку, где она купила яд, чтобы покончить с собой».

Сам Флобер отрицал наличие прототипов, называя описанное плодом писательского вымысла. Иногда говорил: "Мадам Бовари – это я".

Поскольку роман создавался в тот период, когда отношения Флобера и Луизы Коле были в самом разгаре, то, несомненно, не раз, когда Гюстав спешил на желанное свидание в Мант, он воображал себя Эммой Бовари, которая вот так же, полная любви и жажды наслаждения, тайком отправлялась в гостиницу на встречу с Леоном. В его воображении Луиза представлялась, наверное, не такой уж далёкой от его Эммы.

«Сегодня, например, я был одновременно мужчиной и женщиной, любовником и любовницей и катался верхом в лесу осенним днём среди пожелтевших листьев; я был и лошадьми, и листьями, и ветром, и словами, которые произносили влюблённые, и румяным солнцем, от которого жмурились их полные любви глаза…» - писал Флобер.

Между тем, на самом деле всё обстояло несколько иначе. Известно, что друг Флобера Буйле рассказал ему историю одного врача-интерна из Руанской больницы по имени Эжен Деламар. Этот врач после смерти жены, которая была старше его по возрасту, влюбился в молоденькую дочь крестьянина и женился на ней. Дельфина Кутюрье оказалась женщиной со вздорным характером, взбалмошной, неверной. Запутавшись в долгах и любовных приключениях, она отравилась, а через некоторое время то же сделал убитый горем несчастный муж. Так что не исключено, что в основе сюжета "Госпожи Бовари" лежит подлинная трагическая история провинциального доктора.

Этот роман вошел в историю литературы как один из образцов блестящей прозы и четкого построения сюжета.

Но всё же не зря Флобер говорил, что «Эмма Бовари – это я». В главной героине романа писатель воплотил свой личный недуг - склонность к грёзам о какой-то иной жизни, неистовых страстях, любовных опьянениях. В детстве Эмма прочла сентиментальную книгу "Поль и Виргиния" Бернардена де Сен-Пьера и долго мечтала о жизни в бамбуковой хижине; после романов Вальтера Скотта она бредила замками с зубчатыми башнями, как сам Флобер мечтал когда-то об очаровательных баядерках и красотах Востока. Эмма жаждала экзотики, а стала жертвой банального сюжета с роковым концом. Она вышла замуж за нормального, доброго, мягкого человека, но он казался ей слишком посредственным, и она стала искать более возвышенных чувств в других объятиях. Но "возвышенное" требовало всё больше денег, и тайком от мужа Эмма брала кредиты, выписывала долговые векселя. А затем - страх перед разоблачением, мышьяк, мучительная смерть и вечный грех самоубийцы.

Интересно было бы попытаться рассмотреть этот роман с медицинской точки зрения, поскольку в произведении присутствуют врачи разных специальностей, разные по квалификации, поведению, отношению к работе и пациентам. Описание, сделанное Флобером, вполне может служить иллюстрацией в курсе медицинской деонтологии.

Кого бы из врачей ни описывал Флобер, о каком бы заболевании ни шла речь, текст пестрит фамилиями крупных ученых именно в этой области, приводятся различные варианты подходов к лечению. Читая, воспринимаешь написанное не только как литературное произведение, а и как инструкцию к исполнению, настолько четко и в то же время художественно выписаны профессиональные аспекты.

Вот, например, один из героев романа Шарль не является врачом по призванию, как и его отец – отставной фельдшер. Мать сочла, что врачебная специальность подойдет ее сыну, и отдалась со всем пылом осуществлению своей мечты. Шарль, покорный во всем, не возражал, впрочем, его мнением никто особо и не интересовался. Учеба давалась ему плохо. Программа занятий произвела на него ошеломляющее впечатление.

«…Курс анатомии, патологии, курс физиологии, курс фармации, курс химии, и ботаники, и клиники, и терапевтики, не считая гигиены и энциклопедии медицины. Он не знал происхождения этих слов, и каждое казалось ему дверью в некое святилище, исполненное величественного мрака»

Он безуспешно пытался разобраться, слушая лекции и посещая клинические обходы. Результатом обучения явился полный провал, и лишь со второго раза, заучив, что возможно наизусть, он получил диплом. Вот с такими знаниями Шарль и приступил к работе. Автор подчеркивает в то же время доброту Шарля, и, как положительное качество врача, – боязнь навредить больному.

«Особенно хорошо справлялся он с катарами и простудными заболеваниями. В самом деле, Шарль больше всего боялся убить пациента и потому почти всегда прописывал только успокоительные средства да еще время от времени рвотное, ножную ванну или пиявки. Но это не значит, что он опасался хирургии: кровь он пускал людям, словно лошадям, а уж когда приходилось рвать зуб, то хватка у него была мертвая».

Вот таким доктором был Шарль Бовари. Но при этом он отличался добросовестностью и честностью. Согласившись, поддавшись уговорам аптекаря Омэ, сделать операцию больному с искривлением стопы, он выписал специальную литературу и проштудировал ее.

7 апреля 1854 года Флобер написал Луизе Коле:

«Вчера весь вечер занимался жесточайшей хирургией: я изучаю теорию кривых ступней, за три часа проглотил, делая заметки, целый том этой интереснейшей литературы».

Флобер подробно описывает разные виды патологии стопы –

«или, лучше сказать, различные виды искривления стопы – вниз, внутрь и наружу, а также стрефипопоподию и стрефаноподию (иначе говоря, неправильное положение с выпрямлением вниз или с заворотом кверху)…».

Но, учитывая способности несчастного Бовари, конструкцию созданного им устройства, да и объективную сложность операции, ее исход был предрешен. И далее Флобер описывает поведение вызванных на консилиум врачей, их отношение к больному и врачу, и это выглядит очень по-врачебному верно. Первым приехал доктор Каниве, имевший имя и очень уверенный в себе человек.

Он «не постеснялся презрительно рассмеяться при виде ноги, до самого колена пораженной гангреной». Он продолжал рассуждать по поводу различных видов лечения:

«Мы, конечно, не такие чудотворцы, мы не ученые, не франтики, не болтунишки, мы – практики, наше дело – лечить… Да разве искривленную стопу можно выправить? Это все равно, как если бы вы захотели распрямить горбатого!»

Бедный Бовари не решался попадать ему на глаза, продолжая размышлять, в чем состояла его ошибка?

Флобер показывает самовлюбленного, бестактного человека и ординарного врача, на что указывает незнание современных методов хирургического лечения.

Еще рельефнее и четче действуют в романе доктора во время трагической смерти Эммы Бовари. Картина отравления мышьяком абсолютно точна по описанию, подчеркивается даже чернильный вкус во рту. Эти симптомы можно было узнать только из специальной токсикологической литературы. И Флобер это знал.

Разрушенный, истерзанный страданиями Бовари в отчаянии обращается за помощью к еще недавно унижавшему его Каниве. Пишет письмо и профессору Ларивьеру. Спасти Эмму – для него главное.

Приехал Каниве «и, не желая, как он сам выразился, ходить вокруг да около, прописал рвотное, чтобы как следует очистить желудок. Сейчас же началась рвота кровью… Руки и ноги сводила судорога, по телу пошли коричневые пятна, пульс бился под пальцем, как натянутая нить, как готовая порваться струна».

Но вот: «…во дворе послышалось щелканье бича, все стекла затряслись, и из-за угла рынка во весь дух вылетел на взмыленной тройке почтовый берлин. В нем был доктор Ларивьер».

Характеризуя Ларивьера, Флобер пишет:

«Ларивьер принадлежал к великой хирургической школе, вышедшей из аудитории Биша, – к уже вымершему ныне поколению врачей-философов, которые относились к своему искусству с фанатической любовью и применяли его вдохновенно и осмотрительно….Он презирал чины, кресты и академии, к бедным относился, как родной отец, и, веря в добродетель, был ее образцом… Взгляд его был острее ланцета, – он проникал в душу и, отбрасывая все обиняки и стыдливые недомолвки, сразу вскрывал всякую ложь».

«Еще на пороге он сдвинул брови, увидев землистое лицо Эммы». Ему сразу все стало ясно.

Каниве «получил крепкую, хотя и секретную нахлобучку за свое рвотное, таким образом, теперь этот милый Каниве, который во время истории с искривленной стопой был так самоуверен и многоречив, держался очень скромно, он не вмешивался в разговор и только все время одобрительно улыбался».

В романе действуют три врача, и каждый из них индивидуален – честный, добросовестный, но малосведущий Бовари, несколько более квалифицированный, но бессердечный, равнодушный, высокомерный Каниве. Особняком стоит доктор Ларивьер, ученик Мари Франсуа Ксавье Биша (1771-1802), блестящего анатома, физиолога, автора «Всеобщей анатомии». Он умен, тактичен, внимателен, врач высокой квалификации. Он отчитывает Каниве, но делает это наедине, как принято во врачебном сообществе. И прежде грубый, беспардонный доктор сразу теряет самоуверенность и умолкает. Ларивьеру достаточно одного взгляда для оценки состояния больной и прогноза. Несомненно, прообразом доктора Ларивьера был доктор Флобер-старший. О своем отце Флобер говорил в восторженных выражениях – «красивые руки», «готовые погрузиться в человеческие страдания», «острый взгляд, проникающий в душу».

Критики увидели в романе приговор романтизму - и как стилю жизни, и как литературному направлению, хотя сам Флобер, похоже, менее всего думал о каком-то идеологическом наполнении романа.

"Наверное, моя бедная Бовари в это самое мгновение страдает и плачет в двадцати французских селениях одновременно", - заметил автор, подчеркивая типичность характера Эммы. Пока человек мечтает, - он поэт, но когда он начинает презирать реальность и пытается подчинить свою жизнь иллюзиям, он, как Эмма Бовари, попадает в руки какого-нибудь прохвоста Лере. Это и есть, кажется, основная мысль и предостережение, которые Флобер высказал в своем романе.

"Госпожа Бовари", которую во всем мире считают совершенным созданием искусства, привела, однако, ее создателя на скамью подсудимых. В 1856 году, после публикации романа в журнале "Ревю де Пари", Гюстав Флобер был обвинен в оскорблении общественной морали и религии и привлечен к судебной ответственности.

"Мой дорогой друг, сообщаю вам, что завтра, 24 января, я буду иметь честь сесть на скамью для мошенников в шестой палате суда исправительной полиции, - писал Флобер доктору Жюлю Клоке. - ...Я не рассчитываю на правосудие. Я буду осужден, и наказание, возможно, изберут самое строгое, - славная награда за мои труды..."

Флобер был обвинён в том, что в его романе нет ни одного положительного героя, и в том, что Эмма Бовари вводит своим поведением в соблазн юных женщин.

Во время суда над Флобером прокурор произнес обвинительную речь, которую можно отнести и к комическому жанру, и к прекрасному критическому анализу художественной выразительности романа.

"О, я хорошо знаю, что портрет госпожи Бовари после супружеской измены относится к числу блистательных портретов; однако портрет этот прежде всего дышит сладострастием, позы, которые она принимает, будят желание, а красота ее - красота вызывающая..."

Адвокат писателя, напротив, утверждал, что произведение создано с нравственной целью уберечь молодёжь от порока. Адвокат вспомнил об уважаемом хирурге Флобере-старшем, авторитет которого помог придать солидность его сыну:

"Высокое имя и возвышенные воспоминания обязывают... Господин Гюстав Флобер - человек серьезного нрава, предрасположенный по природе своей к занятиям важным, к предметам скорее печальным. Он совсем не тот человек, каким хотел его представить товарищ прокурора, надергавший в разных местах книги пятнадцать или двадцать строк, будто бы свидетельствующих о том, что автор тяготеет к сладострастным картинам".

Флобер был оправдан. И всё же процесс нанёс ему огромное моральное потрясение.

«Я так разбит физически и морально,- писал он одному из друзей,- что не в состоянии ни шевельнуть ногой, ни держать в руке пера… В наше время невозможно ни о чём говорить, до того свирепо общественное лицемерие!!!»

С этого времени начинается полное затворничество Флобера, будто он изжил в "Госпоже Бовари" все живые чувства. Он пишет прощальное письмо своей подруге Луизе Коле:

"О, лучше люби искусство, чем меня! Обожай идею..." - и запирается в своем кабинете в Круассе.

Следующий роман Флобера "Саламбо" увидел свет в 1862 году. В этом романе он обратился к эпохе борьбы Древнего Рима с Карфагеном, к историческому эпизоду из времен 1-й Пунической войны (III век до н. э.) - восстанию наемных войск в Карфагене. Главные герои романа - Гамилькар (отец великого полководца древности Ганнибала) и его дочь Саламбо.

Перед тем как приступить к работе над романом, основательный Флобер прервал своё затворничество и совершил путешествие в Тунис, где в древности располагался Карфаген, перечитал множество исторических изданий - "Всеобщую историю" Полибия, "Жизнь Гамилькара" Корнелия Непота и другие научные труды. Несмотря на отдаленность событий во времени, роман написан в вызывающе реалистической манере - страшные сцены войны, первобытная жестокость, бесстыдство нравов... На такой реализм не решился бы, пожалуй, даже Бальзак. Живописный сюжет "Саламбо" вдохновил Модеста Мусоргского на создание оперы.

Третий роман - "Воспитание чувств" (в подлиннике, как было сказано выше - "Сентиментальное воспитание") - вышел в 1869 году и явился художественной иллюстрацией к идее Флобера, по которой романист, описывая те или иные события, должен оставаться бесстрастным, объективным. Флобер, всю жизнь боровшийся со своими романтическими наклонностями, в этом романе, похоже, переусердствовал. Читатель, увы, тоже воспринимает историю многолетней платонической любви Фредерика Моро к замужней даме вполне "бесстрастно".

А ведь он сам писал когда-то Жорж Санд:

"Надо смеяться и плакать, любить, работать, наслаждаться, страдать - словом, всем существом отзываться, елико возможно, на все".

Осуждая сентиментальность, Флобер сам был сентиментален более чем кто-либо другой, о чем свидетельствует одно его удивительное письмо, написанное в преклонном возрасте:

"Потребность в нежности я удовлетворяю тем, что после обеда зову Жюли (свою старую служанку) и смотрю на ее платье в черную клетку, какое носила мама. И я вспоминаю эту прекрасную женщину, пока слезы не подступят мне к горлу. Вот таковы мои радости..."

Посмотрим же на роман «Воспитание чувств» с точки зрения медицины. В одном месте там описана картина дифтерийного крупа – страдания ребенка и отчаяние матери. Она посылает за доктором.

«Через десять минут явился пожилой господин в белом галстуке, с седыми, хорошо подстриженными бакенбардами. Он задал множество вопросов о привычках, возрасте и характере юного пациента, осмотрел ему горло, приложил ухо к спине и прописал рецепт. Спокойствие этого человека вызывало отвращение. Он напоминал бальзамировщика. Ей хотелось избить его».

Доктор этот ничего не понял в состоянии мальчика, не проявил внимания и сострадания ни к матери, ни к больному.

«…страшные приступы кашля вскоре возобновились. По временам ребенок вдруг подымался. От судороги грудные мышцы напрягались, и когда он вдыхал воздух, живот втягивался, как при быстром беге. Потом он снова падал назад, запрокинув голову и широко раскрыв рот».

Известно, что писатель несколько раз бывал в детском отделении больницы святой Евгении, наблюдая больных дифтерийным крупом, что и помогло, видимо, достичь совершенно точного профессионального описания картины болезни. А сравнение врача с бальзамировщиком ясно объясняет его полную непригодность, его душевную черствость.

Вызывают доктора Коло, но не могут найти его. Приезжает молодой доктор.

«…Боясь скомпрометировать себя, он сначала не знал, на что решиться, и, наконец, прописал лед… Вся эта передряга вызвала новый приступ кашля, еще более ужасный».

Совет приложить лед демонстрирует полную некомпетентность и нежелание в этом признаться, что само по себе преступно. Отчаявшаяся мать от безысходности запела песню, которой когда-то убаюкивала сына.

«Часы шли за часами, тяжелые, угрюмые, бесконечные, и каждая минута была для нее минутой агонии. Кашель, от которого сотрясалась грудь ребенка, подбрасывал его, словно затем, чтобы разбить: наконец его вырвало чем-то странным, похожим на пергаментный сверток. Что бы это было?.. Но он дышал теперь свободно и ровно».

Наконец, появился доктор Коло, сказавший матери: «ребенок спасен». Произошло самоизлечение, во время приступа кашля отошли дифтерийные пленки, закрывавшие вход в гортань. Это на самом деле не литературный прием, а картина известного врачам счастливого без всякого лечения исхода заболевания. Такие случаи описаны в литературе, как специальной, так и художественной, такими врачами-писателями, как В. Вересаев, А. Чехов, М. Булгаков.

Описание страданий больных в произведениях Флобера не только характеризуются поразительной медицинской точностью, но, что не менее важно, отражают уровень науки того времени и поведение врачей – невежественных и квалифицированных, равнодушных и трогательно внимательных, и отношение писателя к каждому из них совершенно определенное.

В 1870 году началась война Франции с Пруссией. Флобер резко осудил начавшуюся бойню. Однако, когда прогнивший режим Франции начал терпеть поражение за поражением, ненависть к Империи сменилась у Флобера патриотическими настроениями. Родина была в опасности, и надо было её защищать. Он записывается в санитарный персонал руанской больницы, назначается лейтенантом Национальной гвардии, ездит в Руан обучаться военному делу.

В декабре 1870 года Флобер с матерью переезжает в Руан, так как Круассе занимают прусские войска. Отчаяние его растёт, а действия республиканских властей вызывают возмущение. После капитуляции Парижа он грустно шутит, говоря, что перестал считать себя французом, и собирается спросить у Тургенева, «как сделаться русским».

Парижскую коммуну Флобер тоже встретил враждебно. Настоящее и будущее представлялись ему в самом мрачном свете. Только работа над новой драмой "Искушение святого Антония" даёт ему некоторую духовную разрядку.

В философской драме "Искушение святого Антония" (1874) Флобер противопоставляет научное познание религиозному чувству, предвосхищая лозунги нового поколения, которое придет в литературу на переломе столетий с убеждением, что "Все боги умерли".

"Разумеется, для отказа от Бога у Флобера существовали внешние причины, - оправдывает его Франсуа Мориак, - прежде всего эпоха... атмосфера конца века, когда самые выдающиеся люди уже не довольствовались только отрицанием христианства, а устраивали ему похороны и подводили итог его наследию".

Последний роман Флобера "Бувар и Пекюше" - о том, как сумбурное изучение всевозможных наук сводит усилия многих веков к карикатурным проявлениям - остался недописанным.

В этом романе описываются незадачливые приятели, возомнившие себя, начитавшись учебников, способными врачевать. В городке, в котором они поселились, началась эпидемия тифа. По просьбе соседки Пекюше – один из героев романа - принялся лечить.

«Чечевицеобразные пятна на груди, боль в сочленениях, вздутый живот, красный язык – налицо все признаки язвенного энтерита. Вспомнив указание Распайля (врач, ученый – И.Л.), что лихорадку можно пресечь, отменив диету, он предписал бульон и немного мяса».

Пришедший врач объяснил преступность таких назначений:

«так можно вызвать прободение кишки, потому что тиф – это фолликулярное поражение ее оболочки».

Флобер делится с Жорж Санд в письме от 3 февраля 1873 года своими занятиями в период написания «Бувара и Пекюше»:

«Читаю в настоящее время книги по химии (в которой ничего не смыслю) и медицину Распайля».

Современными выглядят рассуждения Флобера о разного рода диетах. Бувар и Пекюше, начитавшись множества книг, изумляются тому, что еще живы.

«Кушанья, которые они любили, запрещены… Все мясные блюда имеют недостатки. Кровяная колбаса и свинина, копченые сельди, омары и дичь – «неподатливы». От овощей развиваются кислоты, макароны влекут за собой сновидения, сыры «вообще говоря» неудобоваримы». Стакан воды утром «опасен». Почему вредно? Как знать перенесешь ли ты то или иное».

Флобер много и напряженно работает, мучительно оттачивая фразу, добиваясь совершенства. В одном из писем он жалуется, что за неделю написал всего одну страницу, а бывало и ни одной. Его поиски слова, точность изложения стали образцом для подражания, впрочем, мало кому доступным. Он также был абсолютно точен во всем, что описывал: страны, архитектуру, одежду, язык в зависимости от эпохи.

Важные свидетельства о Флобере оставил его друг, писатель Эдмон Гонкур. Они встречались раз или два в месяц в парижском ресторане у Маньи, как правило, впятером: братья Гонкуры, Мопассан, Тургенев и Флобер. По воспоминаниям Эдмона Гонкура, Флобер предпочитал отдельную комнату, ему мешали люди. Он был раздражителен, вспыльчив, ироничен и неоправданно обидчив. Для того у него были свои причины: в 1870-е годы на Флобера вновь обрушилось много бед.

После смерти матери имение в Круассе перешло в собственность его племянницы Каролины, вышедшей замуж за Комманвиля – человека неудачливого и вздорного. В связи с возможным его банкротством Флобер отдал на покрытие долгов все свои сбережения, оставшись в очень сложном материальном положении. Друзья старались хоть как-то помочь ему, но писатель чувствовал себя очень неловко. В результате всех неприятностей у него возобновились эпилептические припадки. Огорчали и литературные неудачи. Публика довольно равнодушно прошла мимо романа «Воспитание чувств». Радость и утешение писатель черпал лишь во встречах с друзьями.

Как правило, после обедов в ресторане, опасаясь внезапного приступа и оберегая писателя, Мопассан провожал его домой. В эти годы Флобер много ел, вел малоподвижный образ жизни и очень поправился.

8 мая 1880 года в 11 часов утра служанка принесла в кабинет завтрак. Она увидела писателя лежащим на диване и произносящем что-то нечленораздельное. Пришедший по вызову врач ничем помочь не смог. Через час Гюстава Флобера не стало. Ему было 59 лет. Смерть наступила от кровоизлияния в мозг.

За погребальным катафалком шли друзья и родственники писателя, жители Круассе и Руана. Среди провожающих были Э. Гонкур, А. Доде, Э. Золя, Ги де Мопассан. Тургенев узнал о смерти Флобера, находясь в имении Спасское-Лутовиново. Потрясённый печальным известием, он писал издателю «Вестника Европы» Стасюлевичу:

«Смерть моего друга Флобера глубоко меня поразила. Золотой был человек и великий талант».

Именно благодаря Ивану Тургеневу Флобера узнали и в России. Тургенев первый перевел и опубликовал у нас его произведения - "Иродиаду" и "Легенду о святом Юлиане" (1877).

Образ Флобера, его творчество продолжают интересовать и волновать современных читателей. Его произведения, несомненно, еще долго будут актуальны поставленными в них проблемами. Многие поколения врачей, серьезно относящихся к трудной, но благородной профессии не раз будут возвращаться к блестящим строкам Флобера, посвященных взаимоотношениям медика и больного.

Спасибо ему за это.

Список использованной литературы:

Кирнозе, З.И. Страницы французской классики.- М., 1992, с.156-163.
Обоймина, Е.Н., Татькова, О.В. 100 знаменитых муз. – Харьков, 2004, с. 230-233.
Пузиков, А. Портреты французских писателей. – М., 1981, с.69-125.
Труайя, А. Г. Флобер. - М., 2005.
Флобер, Г. Собрание сочинений в трёх томах. Т. 2, т.3. – М., 1984.
Флобер, Г. Госпожа Бовари. – М., 2007.
Флобер, Г. О литературе, искусстве, писательском труде. В 2-х томах. - М., 1984.
Штейн, А.Л. и др. История французской литературы. – М., 1988, с..214-222.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Дек 30, 2011 5:34 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Вот так прошёл вечер о Флобере в библиотеке:

http://www.cbs2sao.ru/index.php?id=378
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Сб Мар 24, 2012 9:10 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Вирджиния Вулф.

(1882-1941)

Говоря о Вирджинии Вулф, первое, что приходит на ум – это ставшее уже расхожим название пьесы Эдварда Олби «Кто боится Вирджинии Вулф?» Собственно, в пьесе Олби о её биографии и творчестве речь не идёт. Но, видимо, образ этой писательницы был важен для Эдварда Олби. Почему это так, можно понять, лишь ответив на вопрос: а какой она была, Вирджиния Вулф?

Этот вопрос прозвучал ещё в статье-некрологе английского писателя Форстера в 1941 году, сразу после трагической гибели писательницы. Воссоздать портрет Вирджинии Вулф было трудно даже ему – современнику и коллеге: слишком многогранным, а потому неуловимым казался её образ. Одна – утончённо-изящная – в рассказах и романах, другая – решительная, проницательная, оригинальный критик и историк литературы – в статьях и эссе. И, наконец, совсем неожиданная – феминистка. А последнее – вообще парадокс, особенно, если припомнить, что Вирджиния Вулф – английская леди, потомственная аристократка.

Вирджиния Эделин Стефенс родилась 25 января 1882 года в Лондоне, в фешенебельном районе Кенсингтон. Её отец, Лесли Стефенс, был популярным и весьма преуспевающим писателем и критиком. Первым браком Лесли Стефенс был женат на дочери Уильяма Теккерея Минни и имел от нее дочь. Но Минни умерла молодой в 1878 году, и Лесли женился во второй раз — его второй избранницей стала близкая подруга первой жены, Джулия Дакворт. У Джулии к этому времени было уже трое детей от предыдущих браков. Она, блистательная светская дама, «настоящая Леди», воплощала собой идеал женщины викторианской эпохи. В новой семье родилось еще четверо детей. Вирджиния была третьим ребёнком Лесли и Джулии. Двое братьев – Тобиас и Эндриен, и две сестры – Ванесса и Вирджиния – были очень дружны между собой.

Леди Джулия держала салон, в котором бывали творческие личности, где обсуждали Фрейда. В семье вообще интересовались больше искусством и философией, чем детьми.

В своём самом значительном романе «На маяк» Вирджиния до некоторой степени описывает обстановку собственного детства — нервный резкий мистер Рэмзи, похожий на Лесли Стефенса, несёт в себе заряд постоянного напряжения, поминутно ищет, к чему бы придраться, проводит время в учёных разговорах и спорах.

Этот холодный мир абстракций, логических построений, нетерпимости и самоутверждения, с одной стороны, стимулировал интеллектуальное совершенствование детей в семье, но с другой — убивал живую душу, подавлял чувственность.

Впечатлительной, талантливой Вирджинии отцовский рационализм стоил такого внутреннего напряжения, что она расплатилась за него душевным здоровьем и постоянными нервными срывами.

Лесли Стефенс считал себя человеком передовых взглядов и был сторонником домашнего образования, как для девочек, так и для мальчиков. В то время в Англии мальчиков было принято отправлять в закрытые школы., а девочкам редко преподавали что-либо помимо иностранных языков, музыки и домоводства. Сыновья и дочери Лесли Стефенса учились дома вместе.

Родители викторианской эпохи обычно оставляли за собой право выбора книг для чтения юных дочерей, боясь, как бы девица не узнала чего-нибудь неподобающего: того, что до свадьбы ей знать совсем не положено. Но в семье Стефенсов книжный шкаф от детей не запирали, и даже девочки могли читать всё, что их заинтересует: от эпатажных французских романов до книг по биологии.

В общем, детство и ранние отроческие годы Вирджиния Стефенс провела в атмосфере прохлады и отчуждения.

А когда Вирджинии только-только исполнилось тринадцать лет, судьба преподнесла ей трудное испытание… Это было в 1895 году. В то лето в Лондон приехали двое молодых родственников её матери: молодые люди поступали в университет и остановились погостить у тётушки. Столичная жизнь вскружила головы юным провинциалам, а алкоголь, которого в родном доме им пробовать не доводилось, замутил рассудок. Как-то поздно вечером, вернувшись с очередной прогулки по барам, они застали в библиотеке Вирджинию: ей не спалось, и она спустилась, чтобы выбрать себе книгу. Что там могло произойти, можно только догадываться, но на крики Вирджинии прибежали слуги, благодаря чему не произошло ничего ужасного, но ущерб психике девочки был всё же нанесён. Последствия пережитого в ту ночь потрясения сказывались всю оставшуюся жизнь.
Страдания нервной, впечатлительной девочки сделались вовсе непереносимыми из-за того отношения, которое встретило «это досадное происшествие» у её родителей. Беспутных кузенов, конечно же, сразу отправили восвояси, но Вирджинии выговорили за проявленную неосторожность и строго-настрого запретили кому-либо жаловаться на происшедшее, вообще вспоминать об этом, и даже выражать свои переживания она не имела права: «досадное происшествие» должно было остаться семейной тайной. Особенно усердствовала мать. Вирджинии казалось, что мать больше переживает за своих племянников, которые, протрезвев, были «потрясены» случившимся, чем за свою родную дочь! Именно мать старалась внушить Вирджинии чувство вины за случившееся. Отец же вообще не желал об этом слышать, предпочитал забыть… Все предпочли забыть.

Не найдя поддержки и утешения у родных, Вирджиния впала в тяжёлую депрессию. А когда той же осенью, простудившись в театре, умерла от воспаления лёгких её мать, Вирджиния в первый раз попыталась покончить с собой. Да, в последние месяцы её отношения с матерью были омрачены взаимным непониманием: миссис Стефенс не могла простить дочери её «беспечности», едва не приведшей к семейному позору, а Вирджиния не хотела простить матери её предательства. Возможно, время помогло бы им вернуться к прежним тёплым отношениям. Но миссис Стефенс скончалась – и они расстались навсегда, так и не примирившись.

После смерти матери и неудавшейся попытки самоубийства Вирджиния с трудом вернулась к нормальной жизни, но на несколько лет она утратила тягу к общению, ушла глубоко в себя. Братья Тобиас и Эндриен поступили в Кембридж. У Вирджинии тоже была такая возможность, но она отказалась. Она продолжала много читать, чтение компенсировало ей недостаток общения, благодаря чему, повзрослев, Вирджиния не уступала своим братьям в части образованности.

Но все её последующие годы были омрачены частыми депрессиями, которые следовали одна за другой, становясь всё более тяжёлыми. Вирджиния называла депрессию «мой ледяной ад». Она падала туда снова и снова, и каждый раз был тяжелее и продолжительнее предыдущего. Не раз случались у неё и попытки самоубийства, причём Вирджиния пробовала всё новые и новые способы… Пока последняя попытка не «увенчалась успехом». Но это случится ещё нескоро, лишь в 1941 году.

После смерти матери на некоторое время роль хозяйки дома взяла на себя старшая сводная сестра Стелла, но вскоре и она умерла. Ванесса — следующая по старшинству — заняла место хозяйки дома.

В 1904 году умер и отец семейства, Лесли Стефенс. Вирджинии к тому времени исполнилось уже двадцать два года. Вместе с братьями и сестрой она переехала из родного дома в Кенсингтоне в куда более скромный дом на Гордон-сквер в Блумсбери – в квартал, где проживала лондонская богема. В их новом доме образовалось что-то вроде литературного салона, на чаепития приходили интересные люди, и Вирджиния начала понемногу выбираться из своей скорлупы. В 1905 году она уже довольно регулярно писала для «Литературного приложения» к газете «Таймс», и её очерки пользовались популярностью у читающей публики. Вот как она вспоминала о своем литературном дебюте в эссе «Женские профессии»:

«Представьте себе девушку с пером в руке, сидящую в спальне. От нее только требовалось с десяти утра до часу дня водить этим пером в направлении слева направо. Потом ей пришла в голову вполне простая и недорогостоящая мысль: засунуть несколько исписанных страниц в конверт, налепить вверху марку достоинством в один пенс и опустить все это в красный почтовый ящик за углом. Именно таким образом я стала журналисткой; и в первый день следующего месяца труд мой был вознагражден. То был славный день в моей биографии: я получила от редактора письмо, а в нем чек на один фунт десять шиллингов и шесть пенсов».

В 1906 году внезапно умер любимый брат Вирджинии Тобиас Стефенс - он заразился тифом во время их совместного путешествия по Греции. Его смерть повлекла за собой очередную депрессию и попытку самоубийства. Впоследствии свои переживания, связанные со смертью Тобиаса, Вирджиния Вулф опишет в романе «Волны».

Сестры Вирджиния и Ванесса были очень близки, в детстве они поклялись никогда не выходить замуж и жить вместе. Но жизнь есть жизнь, и в 1907 году Ванесса Стефенс вышла замуж за критика-искусствоведа Клайва Белла. Это событие сильно обидело Вирджинию, тем более, что случилось оно всего через несколько дней после смерти её любимого брата Тоби.

Оставшись вдвоём, Вирджиния и Эндриен переехали в дом на Фитцрой-сквер, и именно в этом доме в последующие годы проходили встречи знаменитого «блумсберийского кружка». Сначала в кружок входили только знакомые братьев Стефенс, но постепенно собрания и тематические беседы привлекали всё больше и больше «индивидуумов-единомышленников». В своих взаимоотношениях члены «блумсберийского кружка» руководствовались идеями философа Д.Е. Мура, проповедовавшего, что «идеалы дружбы, любви и взаимной притягательности являются главенствующими» и что «процветать они могут лишь в том случае, когда искренность и свобода превалируют над притворством и жеманностью». Высшей и главной ценностью человеческого существования в «блумсберийском кружке» было признано общение. Один из членов группы, писатель Э.М.Форстер, придумал девиз: «Ничто не заменит общения». Новичку, впервые попавшему сюда, частенько бывало не по себе. Молодому Дэвиду Лоуренсу, впоследствии классику английской литературы XX века, поначалу казалось, что он сходит с ума от нескончаемых бесед, вписаться в которые оказалось не так легко.

На одном из собраний кружка Вирджиния Стефенс познакомилась со своим будущим мужем Леонардом Вулфом.

Леонард Вулф до глубины души проникся принципами, объединявшими членов «блумсберийского кружка». Он действительно высоко ценил искренность во взаимоотношениях и свободу волеизъявления. Леонард Вулф и Вирджиния Стефенс поженились в 1912 году и счастливо прожили двадцать девять лет. Современники называли их брак «образцом взаимоуважения и эмоциональной поддержки». И это при том, что Вирджиния в общем-то относилась к мужчинам весьма иронично. В эссе «Своя комната» она писала:

«Все эти века женщина служила мужчине зеркалом, способным вдвое увеличивать его фигуру… В мире жёстких и сильных личностей без зеркал не обойтись. Потому Наполеон и Муссолини и настаивают на низшем происхождении женщины: ведь если её не принижать, она перестаёт увеличивать. Отчасти это объясняет, почему мужчинам так необходима женщина. И почему им так не по себе от её критики… Любое её слово обидит и разгневает их куда больше, чем если б то же самое сказал критик-мужчина. Слово правды – и господин в зеркале съёживается; он уже не столь жизнеспособен. Как же ему дальше жить, давать оценки, сеять свет среди непросвещённых, издавать законы, писать книги и, вырядившись, говорить спич на торжественном банкете, если дома за завтраком и обедом ему не дали вырасти в собственных глазах по крайней мере вдвое?.. Зеркальный призрак жизненно необходим, он подстёгивает мужчину, стимулирует его нервную систему. Отставьте зеркало, и мужчина, того гляди, умрёт, как наркоман без дозы кокаина».

Чета Вулф продолжала собирать у себя в доме литературный кружок, вдвоём в 1917 году они учредили издательство «Хогарт Пресс», специализировавшееся на элитарной литературе. Именно из этого издательства вышли в свет все произведения писательницы. Вирджиния сама набирала и редактировала тексты. Издательство, поначалу не приносившее доходов, постепенно стало надёжным источником благосостояния семьи Вулф.

Леонард Вулф всячески поддерживал в своей жене тягу к литературному творчеству. Возможно, именно его поддержке мы обязаны тем, что Вирджиния Вулф состоялась, как писатель. Её первые напечатанные рассказы вызвали взрыв недовольства критики, недоумение читателя и неуверенность автора. «Дом с привидениями», «Понедельник ли, вторник…», «Пятно на стене», «Струнный квартет» - эти произведения трудно даже было назвать рассказами за полным отсутствием сюжета, временной и географической определённости. Герои, как тени, скользили на периферии словесной конструкции. Это походило на стихотворения в прозе, заготовки для будущих произведений, лирические эссе, и скорее описывало психологическое состояние автора, раскрывало анатомию мышления, чем представляло собой рассказ в классическом понимании слова. Вирджиния Вулф стояла у истоков той прозы XX века, которая сегодня получила претенциозное название «поток сознания».
В период работы над первым своим романом – «Путешествие», в 1915 году, - Вирджиния Вулф пережила очередной нервный срыв и очередную неудачную попытку самоубийства. Именно в 1915 году у неё впервые появились странные галлюцинации: ей казалось, что она слышит пение птиц, сидящих на оливах в Древней Греции. Не просто птиц, а именно тех, давно исчезнувших с лица Земли, птиц из Древней Греции. Она была в этом уверена – и это угнетало её куда больше, чем сам факт галлюцинаций. Ей пришлось даже полежать в психиатрической клинике.

Но в 1919 году последовал второй роман – «Ночь и день». В 1922-м – «Комната Якоба». В 1925 году – «Миссис Дэллоуэй». В 1927-м – «На маяк». В 1928-м – «Орландо». В 1931-м – «Волны». В 1937-м – «Годы»… Писательница была очень требовательна к себе и своим работам, переписывала романы десятки раз.

В романах Вирджинии Вулф главным является изображение психических состояний, а не конкретных событий. Читатель погружается в мысли то одного, то другого героя, эти внутренние монологи часто выявляют разные точки зрения на одно и то же событие.

У других, «обыкновенных» женщин – вехами жизни становятся любовные связи, замужества и рождённые дети. У Вирджинии Вулф вехами были написанные книги. Она оставила после себя – помимо романов – несколько трудов по литературной критике, десятки эссе, тысячи писем, пять тысяч страниц дневниковых записей… Ее дневники вышли в Великобритании отдельным изданием в четыре тома, также вышло пять томов писем Вирджинии, которые она писала друзьям, сестре, Леонарду и конечно же близкой подруге Вите Сэквилл-Уэст, рассказ о которой будет чуть ниже.

Много внимания она уделяла женскому феминистскому движению. Собственно говоря, Вирджиния Вулф стала одной из основоположниц и идеологов этого движения в Англии. В своих многочисленных эссе она агрессивно восставала против патриархальных устоев. В одном из них – эссе «Своя комната» - она даже задаётся вопросом: «А что, если бы у Шекспира была сестра, не менее одарённая, чем он?» И, давая ответ, она придумала целый мини-роман, печальную историю о том, что было бы, если бы Шекспир был женщиной. Разумеется, даже «имея волшебный дар – складывать симфонии из слов», леди Шекспир не имела бы возможности прославиться, прожила бы несчастную жизнь, оскорбляемая и угнетаемая мужчинами… «Кошек на небо не берут. Женщинам не написать шекспировских пьес». И она бы «однажды, зимней ночью, покончила с собой». Именно тот финал, к которому всю жизнь тяготела сама Вирджиния.

У Вирджинии было немало близких подруг, с которыми она очень тесно общалась.

Одной из самых близких подруг писательницы стала Вита Сэквилл-Уэст, также писательница, поэтесса, феминистка, однажды заявившая: «Я верю, что наступит такое время, когда различия между полами станут минимальными и, в конце концов, исчезнут. Возникнет амбивалентное нечто – новый пол, сочетающий в себе мужское и женское начала».

Они познакомились в 1922 году по инициативе Виты. Вита сначала очень не понравилась Вирджинии, но впоследствии они подружились.

Их дружба продолжалась без малого двадцать лет и увенчалась написанием романа «Орландо» - самой знаменитой книги Вирджинии Вулф. Главный герой книги родился в ХVI веке, был мужчиной, но потом, где-то на жизненном пути, превратился в женщину, и продолжал так жить вплоть до ХХ века, с удивление отмечая, что не видит в себе никаких изменений, да и какая, в сущности, разница – быть мужчиной или женщиной? Сын Виты Сэквилл-Уэст, Найджел Николсон, сказал, что «Орландо» - это «самое длинное и самое очаровательное любовное письмо в истории литературы».

В 1940 году, во время одного из налетов немецкой авиации на Лондон был разрушен дом Вулфов. Погибла ее библиотека. Вирджиния и Леонард переехали в Родмэлл, но даже там, в тишине и покое, ей не становилось легче. Она очень боялась нацистов, боялась, что они победят, что Англия падёт, и что её возлюбленный Леонард, будучи евреем, станет одной из первых жертв нового, бесчеловечного режима…

Напряжение первых военных лет, а также незажившая рана, нанесенная ей гибелью на полях сражений в Испании ее любимого племянника Джулиана Белла, отправившегося в составе интербригады на борьбу с силами фашизма, подорвали силы Вирджинии. Ее и без того всегда слабое здоровье резко ухудшилось. Во многом это было связано и с неудовлетворенностью писательницы ее последними произведениями. Все это содействовало углублению нервной депрессии. В эти тяжелые годы Вирджиния Вулф написала свой последний роман «Между действиями».
Временами у неё наступало просветление – но тогда Вирджинии становилось ещё хуже! Она начинала понимать, что не победа нацистов неизбежна, а её окончательное безумие… В конце концов, желая избавить любимого Леонарда от страданий, связанных с заботой о сумасшедшей, а себя – от заключения в клинике для душевнобольных, Вирджиния Вулф в один из мартовских дней 1941 года ушла из своего загородного дома на прогулку и не вернулась.

Отрывок из романа Майкла Каннингема «Часы»:

«Она почти бежит. В зимнем тяжелом пальто не по погоде. 1941 год. Началась новая война. Она оставила дома записки: одну Леонарду, другую Ванессе. Она спешит к реке, твердо зная, что сделает то, что задумала, но все равно невольно заглядывается на холмы, церковь, отару ослепительных, чуть отдающих в желтизну овец, щиплющих траву под темнеющими небесами. Она останавливается, смотрит на овец, потом на небо, идет дальше. Голоса не умолкают, в облаках гудят невидимые бомбардировщики. Она проходит мимо одного из работников (кажется, его зовут Джон?), крупного парня с маленькой головой, одетого в фуфайку картофельного цвета. Он чистит канаву в саженом тальнике. Парень разгибается, поднимает на нее глаза, кивает и вновь склоняется к ржавой воде. Минуя его на пути к реке, она думает, как ему повезло в жизни, какая это, в сущности, удача: чистить канаву в тальнике. А вот она потерпела крах. На самом деле никакая она не писательница — просто эксцентричная фантазерка. Лоскуты неба светятся в лужах, оставшихся после ночного дождя. Ее туфли слегка вязнут в размокшей глине. Она потерпела крах, и голоса вернулись, бормочут какую-то невнятицу прямо у нее за спиной, вот здесь, она быстро оборачивается, нет, никого. Голоса вернулись, головная боль приближается так же неумолимо, как дождь, и скоро уничтожит ее, сокрушит то, что так или иначе есть она, полностью вытеснит ее собой. Головная боль приближается, и кажется (уж не она ли сама привораживает их?), что в небе опять гудят самолеты. Она перелезает через каменное заграждение и спускается к реке. Вдали маячит одинокий рыболов, который не заметит ее, так ведь? Теперь нужно найти подходящий камень. Она действует быстро, но методично, словно следуя инструкции, обещающей успех лишь в случае неукоснительного выполнения. Она выбирает камень, размером и формой напоминающий череп поросенка, поднимает его и запихивает в карман пальто (меховой воротник щекочет шею), непроизвольно отмечая его прохладную известковость и белесовато-коричневый тон с зеленоватыми крапинами. Она смотрит на воду — прозрачную, заполняющую неровности берега, и на другую — между берегами, желтовато-бурую в пестрых пятнах, гладкую и твердую, как дорога. Не снимая туфель, она делает несколько шагов вперед. Вода холодная, но терпеть можно. Зайдя по колено, она останавливается. Она думает о Леонарде. Вспоминает его руки и бороду, глубокие складки у губ. Она думает о Ванессе, о детях, о Вите и Этели: их так много. Все они потерпели поражение, не правда ли? Вдруг ей становится безумно жалко их всех. Может быть, развернуться, выбросить камень, возвратиться домой? Не исключено, что она даже успела бы еще уничтожить записки. Она могла бы жить дальше, могла бы оказать им эту последнюю милость. Стоя по колено в бегущей воде, она решает ничего не менять. Голоса звучат не умолкая, головная боль совсем близко, и, если она отступит сейчас, вновь вверив себя заботам Леонарда и Ванессы, они никогда уже ее не отпустят, так ведь? Нет, решает она, свобода дороже. Неловко (дно вязкое) она продвигается вперед, пока не входит в воду по пояс. Бросает взгляд в сторону рыболова в красной куртке. Он ее не замечает. В желтой воде (когда стоишь так близко, видно, что вода не бурая, а именно желтая) отражается низкое небо. Вот то, что фиксирует на прощанье земное зрение: рыболов в красной куртке и пасмурное небо в матовом зеркале воды. Почти нечаянно (так ей кажется) она не то шагает, не то просто спотыкается, и камень утягивает ее вниз. На миг верится, что это еще не конец, просто очередная неудача, просто ледяная вода, из которой легко можно выбраться на берег. Но неожиданно течение закручивает и тащит ее с такой мускулистой силой, как будто притаившийся на дне атлет мертвой хваткой схватил ее за ноги. В этом чувствуется что-то личное.

Примерно час спустя ее муж возвращается из сада. “Мадам вышла, — сообщает ему горничная, взбивая ветхую подушку, вокруг которой немедленно образуется маленькая пуховая буря. — Сказала, что скоро придет.”

Леонард поднимается в гостиную послушать новости. На столе он замечает голубой конверт, на котором стоит его имя. В конверте письмо:
"Дорогой, я чувствую, что снова схожу с ума. Я уверена в этом, как и в том, что повторения этого кошмара мы просто не вынесем. Я знаю, что больше никогда уже не приду в себя. Я опять слышу голоса и не могу сосредоточиться. Поэтому я собираюсь сделать то, что кажется мне единственно правильным. Ты подарил мне счастье, больше которого не бывает. Ты был для меня всем, всем во всех смыслах. Наверное, мы были самой счастливой парой на свете, пока не началась эта жуткая болезнь, с которой я не в силах больше бороться. Я знаю, что порчу тебе жизнь, что без меня ты смог бы работать. И ты будешь работать, я верю. Видишь, я даже простую записку и то уже не способна написать. Я не могу читать. Просто мне хотелось сказать, что именно тебе я обязана всем, что было хорошего в моей жизни. Ты был невероятно терпелив и удивительно добр. Мне хочется это сказать, хотя это без того всем известно. Если кто-то и мог бы меня спасти, так только ты. Я потеряла все, кроме уверенности в твоей доброте. Я не могу больше портить тебе жизнь. По-моему, мы с тобой были самыми счастливыми людьми на свете.
В."

Леонард выскакивает из гостиной, бросается вниз по лестнице. “Боюсь, с миссис Вулф что-то случилось, — говорит он горничной. — Возможно, она попыталась покончить с собой. Куда она пошла? Вы видели, как она выходила из дому?”

Перепуганная горничная ударяется в слезы. Леонард выбегает из дома и спешит к реке, мимо церкви и стада овец, мимо зарослей тальника. На берегу не видно никого, кроме рыболова в красной куртке.

Ее быстро уносит течением. Кажется, что она летит раскинув руки — фантастическое существо с развевающимися волосами и вздымающимися за спиной полами пальто, — грузно летит сквозь блики карего зернистого света. Ее ступни (туфли свалились) иногда задевают о дно, взбаламучивая ил и поднимая черные скелетики листьев, — медленные облака илистой мути почти неподвижно стоят в воде и после того, как сама она давно уплыла дальше. Стебли черно-зеленых водорослей, приставшие к ее волосам и пальто, плотной повязкой ложатся ей на глаза, потом соскальзывают и плывут рядом, то сплетаясь, то расплетаясь, то сплетаясь, то расплетаясь, снова и снова.

В конце концов течение прижимает ее к приземистой квадратной опоре моста в Саутисе, спиной к реке, лицом к камню. Одна ее рука согнута в локте перед грудью, другая вытянута вдоль бедра. Над ней покрытая рябью сверкающая поверхность, в которой дробится тяжелое белое небо, прошитое темными силуэтами грачей. По мосту с грохотом несутся легковушки и грузовики. Мать с сыном (ему года три, не больше) переходят через мост. В руках у мальчика сломанная ветка. Он останавливается, приседает на корточки и пропихивает ее между перекладинами моста. Ветка падает в воду. Мать торопит ребенка, но потом все-таки разрешает ему постоять и посмотреть вниз на уплывающую ветку.

Итак, вот этот вечер в начале второй мировой войны, вот мальчик с мамой на мосту, вот плывущая ветка, вот тело Вирджинии на речном дне, как будто ей снится все это: вода, мальчик с мамой, небо, грачи. По мосту грохочет грузовик. В кузове, обтянутом грязно-зеленым брезентом, солдаты в форме. Они машут мальчику, который только что бросил в воду ветку. Мальчик машет в ответ. Потом просит мать взять его на руки, чтобы лучше видеть солдат и чтобы они его лучше видели. Это передается мосту, резонирует в его дереве и камне, входит в тело Вирджинии. Ее лицо, прижатое щекой к свае, вбирает в себя все это: грузовик и солдат, мать и ребенка».


Ее тело было найдено только через две недели.

В финале романа «Миссис Дэллоуэй» Вирджиния Вулф написала:

«Смерть – попытка приобщиться, потому что люди рвутся к заветной черте, а достигнуть её нельзя, она ускользает и прячется в тайне; близость расползается в разлуку; потухает восторг; остаётся одиночество. В смерти – объятие».

Роман «Часы» Майкла Каннингема, отрывок из которого мы только что прочитали, - это оригинальный роман-биография Вирджинии Вулф. Режиссёр Стивен Долдри снял по мотивам этого романа фильм «Часы». Выбор на роль Вирджинии Вулф австралийской киноактрисы Николь Кидман, признанной красавицы, удивил многих. Николь пришлось загримироваться до неузнаваемости. «Между Вирджинией и Николь действительно нет внешнего сходства,- признал режиссёр.- Но при этом их объединяет некий животный магнетизм, присущий им обеим. Я имею в виду то глубинное архаичное состояние души, которое проявляется внешне в том, как притягиваются к такой личности другие люди».

«Это была женщина, которая вела яростную борьбу с безумием и смертью ради любви. При всей своей отчаянности и страстной любви и в то же время отвращении ко всему окружающему миру она несла в себе невероятную притягательность для людей. При ежечасном непреодолимом желании расстаться с жизнью она всегда чувствовала в себе то, что называется… радость жизни»,- сказала киноактриса Николь Кидман, когда её спросили, что она думает о Вирджинии Вулф, за воплощение образа которой Николь получила «Оскара».

Скорее всего, актриса не совсем права. Отношение Вирджинии Вулф к смерти вряд ли можно назвать борьбой. Это, скорее, был роман со смертью… Затянувшийся роман, в котором Вирджиния в конце концов поставила точку.

Список использованной литературы:

Буйда Ю. Часы и дни Вирджинии Вулф. – Домовой, 2007, №2.
Вулф В. Избранное. М., 1989.
Вулф В. Своя комната. – в кн.: Эти загадочные англичанки. М., 1992.
Гениева Е. Правда факта и правда видения. – в кн.: Вулф В. Избранное. М., 1989.
Каннингем М. Часы. – Иностранная литература, 1990.
Непомнящая К. Вирджиния Вулф.
Прокофьева Е. Вирджиния Вулф: роман со смертью. – Крестьянка, 2007, №3, с.118-123.
Семашко И. 100 великих женщин.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пн Апр 02, 2012 9:06 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Александр Дюма.


(1802–1870)

Дни детства. Новгородская зима.
Листы томов, янтарные, как листья.
Ах, нет изобразительнее кисти,
Как нет изобретательней ума.

Захватывающая кутерьма
Трех мушкетеров, участь Монте-Кристья,
Ты – рыцарство, ты – доблесть бескорыстья,
Блистательнейший Александр Дюма.

Вся жизнь твоя подобна редкой сказке,
Объектом гомерической огласки
Ты был всегда, великий чародей.

Любя тебя, как и во время оно,
Перед тобой клоню свои знамена,
Мишень усмешек будничных людей.

(Игорь Северянин)


Любопытная информация. Если попытаться осмыслить влияние африканской крови на европейскую литературу ХIХ века, то можно назвать две страны, в которых оно ощущалось достаточно сильно. Это, прежде всего, Россия. Как известно, Пушкин был наследником арапа Петра Великого. Александр Сергеевич отличался великолепной реакцией, темпераментом, он много писал и много любил. Однако, в Европе был еще один известный литератор с африканской кровью, который являлся ровесником Пушкина. Он родился всего на три года позже. Также как и основоположник русской литературы, он отличался творческой плодовитостью и имел бесчисленное число романов в обоих смыслах этого слова. Его выходки и эпиграммы обсуждал весь свет. С монархами у него были довольно сложные отношения. Он вдохновлялся и светскими дамами, и вершинами Кавказа. Звали этого писателя Александр Дюма.

Биография Дюма очень богата на события, и чтобы рассказать о нем хотя бы не очень подробно, потребуется немало времени. Мы же сегодня ставим перед собой другую задачу – осветить всего несколько месяцев из жизни писателя, тех месяцев, в течение которых он посетил нашу с вами Родину, путешествовал по ее просторам, удивлялся непривычному для него укладу жизни, узнавал новое.

Итак, шел 1858 год. Александру Дюма-старшему было уже 56 лет. Однако его здоровье и задор изумляли окружающих. Он не способен был ни отложить перо, ни отказаться от привычки к перемене мест. Он подумывал о путешествии по Средиземному морю, о поездке в Малую Азию, в Сирию, Палестину и Египет… Но осуществлению этих планов помешал другой проект. Земля так обширна, а населяющие ее народы так разнообразны, считал Дюма, что любую возможность увидеть какую-нибудь новую страну надо считать подарком. Впрочем, по его мнению, все, что в жизни происходит неожиданного, должно быть истолковано как вмешательство Провидения, а следовательно – как выпавшая тебе удача, которую нельзя упускать из страха обидеть Господа.

Уже много лет Дюма мечтал посетить Россию, но путешествие все время откладывалось. Скорее всего, это было вызвано неодобрением императора Николая I творчества Дюма. Так, например, он говорил актеру Каратыгину, который играл главные роли во многих пьесах Дюма: «Я бы чаще ездил тебя смотреть, если бы ты не играл таких чудовищных мелодрам. Например, сколько раз зарезал ты в нынешнем году или удушил жену твою на сцене?». Другой случай – когда в конце тридцатых годов министр просвещения граф Уваров, докладывая императору о заслугах Дюма, испрашивал соизволения пожаловать ему орден Станислава 3-ей степени, Николай I постановил: «довольно будет перстня с вензелем». Дюма обиделся и не стал писать роман о Николае I, хотя мог бы. А, может, и к лучшему, что не стал, ведь монархи выглядели в его романах не в лучшем свете. Но хуже всего было то, что император запретил в России роман Александра Дюма «Записки учителя фехтования, или полтора года в Санкт-Петербурге» (1840) - именно так называлось вначале первое художественное произведение о восстании декабристов. Тем не менее, запрет только повысил интерес к этому роману, его читали тайком, а затем передавали сюжет из уст в уста. Рассказывают, что сама императрица читала его, когда вдруг неожиданно зашел император. Увидев, как та прячет книгу, он объявил ей, что знает, что она читала «Учителя фехтования», так как это последний роман, который он запретил. Русский перевод романа «Учитель фехтования» был опубликован лишь в 1925 году.

Но, несмотря на это, Александр Дюма был очень популярен в России. Российская публика познакомилась с Дюма в 1829 году, когда была поставлена его драма «Генрих III и его двор», и с тех пор осталась преданна ему. Все его пьесы имели успех, его романами зачитывались, как зачитываются ими до сих пор.

Как бы то ни было, но только после смерти Николая I Дюма приезжает в Россию. В то время Александр только что свел знакомство с молодой четой русских аристократов, графом и графиней Кошелевыми-Безбородко, которые путешествовали по всей Европе ради собственного удовольствия. Их сопровождала многочисленная свита – целая толпа слуг, друзей и прихлебателей, среди которых были личный врач, итальянский маэстро, придворный поэт и даже настоящий спирит. Последний, Дэниел Дуглас Юм, должен был вскоре жениться на сестре графини. Внезапно воспылав дружескими чувствами к Дюма, он захотел, чтобы тот был свидетелем на его свадьбе,- ну как тут откажешься?

Вся разноплеменная компания обитала в гостинице «Трех императоров» на площади Пале-Рояль и только и делала, что переходила с одного приема на другой, с одного пиршества на другое. Довольно быстро Александр сделался непременным участником этих светских сборищ. Его болтовня так забавляла русских путешественников, что графиня, привыкшая смело решать любые вопросы, внезапно предложила ему: «Поедемте-ка с нами в Санкт-Петербург!» Отъезд был намечен через пять дней. Ошеломленный, но уже готовый поддаться соблазну, Александр растерянно пробормотал, что вряд ли сумеет за такое короткое время подготовиться к такому долгому путешествию, и к тому же, если бы он должен был отправиться в Россию, то не довольствовался бы пребыванием в Санкт-Петербурге, но хотел бы увидеть еще и Москву, Нижний Новгород, Казань, Астрахань, Севастополь… «Вот и чудесно! - воскликнула графиня.- У меня есть поместье в Кораллово, под Москвой, у графа – земли в Нижнем, степи под Казанью, рыбный промысел на Каспийском море, загородный дом в Изаче!..» У Александра голова закружилась только от одного этого роскошного перечисления, но он все еще колебался. Не маркиз ли Карабас приглашает его посетить свои владения, свои поместья, столь же многочисленные, сколь и воображаемые? У него перехватило дыхание, он поспешно выскочил на балкон, возвышавшийся над площадью Пале-Рояль, и вдохнул воздух Парижа, пытаясь вернуться к действительности. Задуманное им путешествие вокруг Средиземного моря вдруг показалось ему заурядным и второстепенным. А кроме того, он ведь сможет туда отправиться, когда вернется из России. Впечатления же, которые он вывезет из царской империи, послужат основой для великолепных статей, которые можно будет поместить в «Монте-Кристо». Не прошло и двух минут, как решение было принято окончательно. «Ну что ж, я еду с вами!» - объявил Дюма. Услышав эти слова, граф и графиня просияли, а Юм порывисто расцеловал того, кому теперь уж точно предстояло стать свидетелем на его свадьбе.

На следующий день Александр принялся улаживать свои дела и складывать свои чемоданы, а прежде всего он немедленно сообщил сыну, влюбленному в то время в прекрасную Надежду Нарышкину, что теперь и у него тоже появятся тесные связи с Россией. Поскольку Дюма никогда не мог во время путешествия обойтись без приятного спутника, он пригласил Жан-Пьера Муане, декоратора «Опера-Комик», присоединиться к нему в этой поездке.

Осталась последняя и главная забота: что станет в его отсутствие с его подругой, нежной Изабель Констан? Бедняжка так неопытна, она такая хрупкая, такая уязвимая! Достаточно на нее дунуть, чтобы сбить с ног. Александр поручил одному из своих друзей, краснодеревщику Ван Лоо, присматривать за ней. «Оставляю вам это письмо на случай необходимости,- пишет он Ван Лоо,- На тот случай, если со мной произойдет какое-то несчастье, которое помешает мне прислать Изабель все, в чем она будет нуждаться, я открываю ей у вас кредит до двухсот франков». Нельзя сказать, чтобы это было очень уж щедро, даже и просто щедро, но при том, в каком состоянии были тогда финансовые дела Дюма, большего он сделать не мог.

Выехали поездом в середине июня 1858 года. Восемнадцатого числа путешественники были в Берлине, девятнадцатого – в Штеттине, где сели на судно под названием «Владимир», идущее в Кронштадт. Затем, сделав пересадку, в июле 1858-го года прибыли в Санкт-Петербург. Там Дюма познакомили с Некрасовым и Григоровичем. Вместе с Григоровичем Дюма отправился в Петергоф. Посмотрев фонтаны, они посетили ресторан «Самсон», а так как Дюма был большим гурманом, он очень придирчиво оценил русскую кухню.

Александр поселился в роскошном загородном доме Кошелевых-Безбородко. Восемьдесят слуг, парк на три версты в окружности, две тысячи душ крепостных, расселенных по многим деревням, беседка для музыки, частный театр, изобилие статуй и картин – каким же маленьким показался ему замок Монте-Кристо, которым он не так давно владел, в сравнении с этим дворцом из «Тысячи и одной ночи»!

Посетив северную столицу России с ее горделивыми зданиями, прямыми улицами, каналами в гранитных парапетах, с прозрачными северными ночами, которые не дают уснуть и навевают самые что ни на есть безумные мечты,
Александр увидел город-обманку, город-видение, наполовину стоящий на земле, наполовину на воде, на зыбкой болотистой почве, Он бывал в литературных и аристократических салонах Петербурга. А главное – он снова встретился здесь с прелестной соотечественницей, бывшей актрисой Женни Фалькон, с которой часто виделся в Париже: ее сестра, великая певица Корнали Фалькон, потеряла голос, а сама Женни, после многообещающего дебюта в театре Жимназ, получила ангажемент во Французском театре в Санкт-Петербурге и сделала там неплохую карьеру. В нее влюбился близкий друг Дюма, граф Дмитрий Нарышкин, он сделал актрису своей официальной любовницей, осыпал драгоценностями, поселил в роскошно обставленной квартире и заставил покинуть сцену. Однако праздное существование в позолоченной клетке тяготило актрису, и она утешалась, устраивая самые великолепные в Санкт-Петербурге балы и раскатывая по улицам на самых красивых во всей округе рысаках.
Поприсутствовав на свадьбе гипнотизера Дэниела Дугласа Юма, затем ненадолго заехав в Финляндию, Александр поддался уговорам Дмитрия Нарышкина и Женни: он устремился в Москву. И в течение двух месяцев блаженствовал в их загородном доме в Петровском парке, бороздил вместе с ними улицы древнего города царей, блуждал по залам кремлевских дворцов, вдыхал запахи рынков под открытым небом, расспрашивал местных жителей, пытался постигнуть традиции и историю этой странной империи, которая словно бы жила вне времени и пространства. Хозяева так баловали его, были к нему так предупредительны, что рядом с ними он и сам чувствовал себя богачом. Здесь денег не считали, здесь всем правила прихоть, но всякое человеческое существо становилось – кто в большей, кто в меньшей степени – рабом хозяина здешних мест. «У него [Дмитрия Нарышкина] всюду земли, повсюду дома. Он не знает счета ни своим деревням, ни своим крепостным. Этим занимается его управляющий,- пишет Дюма.- Вполне можно допустить, без ущерба для того и другого, что управляющий ворует у него по сотне тысяч франков в год. Дом Нарышкина – заповедное царство беспечности, апофеоз беспорядка».

Завороженный щедростью и великолепием оказанного ему приема, Александр тем не менее заметил, что это всего лишь фасад, за которым скрываются беспредельная нищета и невежество отсталой страны. Конечно, в последние несколько месяцев было много разговоров о том, что готовится указ об отмене крепостного права. Однако обнародование этого указа все откладывалось из-за множества препятствий, а благородные намерения царя Александра II вызывали недоверие у крестьян и тревогу у помещиков. Разве можно вот так, ни с того ни с сего, освободить миллионы крепостных рабов, если многие поколения этих людей, подобно вьючным животным, привыкли к слепому повиновению и, веря, что хозяева способны уберечь их от любой беды, сжились с преимуществом быть таким образом избавленными от всякой заботе о завтрашнем дне? Но больше всего изумляла Александра этническая пестрота народа, считавшего себя единым. Здесь была не одна Россия, но двенадцать, двадцать Россий, и в каждой – свои нравы, свои обычаи, своя религия, свое прошлое, свой язык… Только сильная и деспотичная центральная власть могла поддерживать некое подобие сплоченности этих разрозненных, не связанных между собой народов. Дюма с удивительной проницательностью предсказывал: «Россия разломится не на две части, как Римская империя, но на четыре куска… Император, который будет править в то время, когда совершится это великое потрясение, сохранит за собой Санкт-Петербург и Москву, то есть истинный российский престол; вождь, которого станет поддерживать Франция и любить Варшава, будет избран королем Польши; неверный наместник поднимет свои войска и, воспользовавшись своим военным влиянием, станет царем в Тифлисе; наконец, какой-нибудь ссыльный, будучи гениальным человеком, установит федеративную республику от Курска до Тобольска. Невозможно, чтобы империя, сегодня покрывающая седьмую часть земного шара, оставалась в одной руке. Слишком твердая рука будет перебита, слишком слабая разожмется, и в том и в другом случае ей придется выпустить то, что она держит».

Это предсказание подкреплялось сотнями наблюдений и анекдотов, которыми Дюма заполнял послания, аккуратно отправляемые читателям «Монте-Кристо». Без всякого порядка, как придется, он то пересказывал целые периоды из истории России, то рассказывал о своих встречах с самыми что ни на есть незначительными, но чем-то привлекшими его внимание личностями или просто случайными людьми, об особенностях повседневной жизни народа или о разговорах с тем или другим высокопоставленным царским чиновником. Неутомимо, словно насекомое, добывающее нектар, он переходил от одной темы к другой: здесь обличал пагубные последствия крепостного права, там жаловался на трудность езды в неудобных повозках, именуемых тарантасами, или порицал неумеренное распространение бакшиша среди чиновников.
Но вместе с тем он восхищался русским гостеприимством, страстью знати к поэзии, смелостью лихих киргизских всадников, которые ездят без седла на диких лошадях. И о чем бы он ни говорил, красноречие и увлеченность неизменно оставались главными достоинствами его рассказов. Невозможно понять, что в его дорожных зарисовках было правдой, что – выдумкой, но читатель следовал за повествователем до конца ради одного только удовольствия почувствовать себя в новой, непривычной обстановке, его глазами увидеть чужие края.

Впрочем, Дюма не ограничивался только живописными изображениями увиденного. Разве он не посланник французской литературы? Осознавая свою роль посредника между двумя мирами, плохо друг друга знающими, он пытался в своих статьях приобщить соотечественников к великим произведениям русской литературы. Он представлял им волнующие образы Пушкина, Лермонтова, Некрасова в весьма приблизительных переложениях, слегка приукрасив переводы, сделанные неотступно следовавшим за ним переводчиком, студентом Московского университета Калино; он цитировал Гоголя, Григоровича, Тургенева… Одним словом, старался как мог, делал все, что было в его силах,- ведь он почти ничего не знал о литературе этой прекрасной и варварской страны,- чтобы Россия стала понятнее западному уму. Но что бы Дюма ни делал, уважение к северному соседу не мешало ему судить о нем с пренебрежительной снисходительностью старшего брата. «У русских, недавно родившегося народа,- пишет он,- еще нет национальной литературы, равно как и музыки, скульптуры и живописи; у них есть только поэты, музыканты, художники и скульпторы, однако число их недостаточно велико для того, чтобы образовать школу». Не позабыл ли Александр о «Евгении Онегине», «Мертвых душах», «Герое нашего времени»? Разве не знал он, к примеру, о том, что Тургенев в свое время до слез тронул царскую семью своими «Записками охотника» - проникновенным рассказом о простых людях России и в то же время речью неумолимого обличителя крепостного права? Он не заметил, что еще совсем недавно роман того же Тургенева «Дворянское гнездо» произвел на читателей такое впечатление, что все молодые русские девушки захотели быть похожими на его героиню? Ничего не слышал о начинающем писателе по имени Лев и по фамилии Толстой, который только что прославился своей трилогией – «Детство», «Отрочество» и «Юность», и о другом дебютанте, Федоре Достоевском, авторе повести «Бедные люди», который в то время был на каторге в Сибири, искупая свое преступление,- он по легкомыслию принял участие в заговоре против покойного царя Николая I? Нет, нельзя узнать о стране все, стремительно по ней пролетев!

И тем не менее, сравнивая увлечение Россией французских путешественников с тем, которое рождала у русских путешественников Франция, Александр думал, что русских прежде всего привлекает французская культура, тогда как французов прежде всего очаровывает русская душа, чистая, благородная и беспечная. Впрочем, во время этой первой части своей поездки он видел Россию скорее все-таки глазами Женни. Те места, в которых он побывал вместе с ней и ее любовником Дмитрием Нарышкиным, имели для него двойную прелесть – он открывал для себя прекрасную страну, одновременно сближаясь с красивой женщиной. С каждым днем Женни казалась ему все более привлекательной, и он не упускал случая сказать ей об этом. Уступила ли она его чувствам? Должно быть, несколько раз ей случалось забыться, и она была обязана ему несколькими мгновениями блаженства, потому что много лет спустя, уже на пороге старости, когда Женни расспрашивали о том, какие у нее были отношения с Дюма, она призналась, потупив глаза: «Согрешила…»

Но вот наконец, совершив патриотическое паломничество в Бородино, на поле битвы, которую французы упорно продолжали называть Московской, в последний раз побывав в Кремле, прокатившись с Женни в Троице-Сергиеву лавру, ненадолго съездив с ней же в Елпатьево и Калязин, где они обедали с гвардейскими офицерами, Александр с легкой печалью решился покинуть «несравненную прелестницу» и вместе с Муане и Калино сел на корабль, которому предстояло спуститься вниз по Волге.
На четвертый день однообразного плавания между ровными берегами Дюма заметил, что пейзаж вдруг сильно оживился. На горизонте поднялся шум, «напоминавший те раскаты, которые предшествуют землетрясениям», скажет он позже. И продолжит свой рассказ: «Это был рокот двухсот тысяч голосов. Внезапно, за одним из поворотов Волги, мы увидели, что река скрывается за лесом расцвеченных флагами мачт. Это оказались все те суда, которые, спустившись или поднявшись по реке, привезли товары на Нижегородскую ярмарку».

Сойдя на берег в Нижнем Новгороде, Дюма направился к своему «корреспонденту», господину Грассу, к которому у него были рекомендательные письма. Тот, не дав гостю ни малейшей передышки, потащил его осматривать шумные, забитые народом базары, раскинувшиеся в четырех предместьях; русские там были перемешаны с татарами, персами, армянами и китайцами, и все они, казалось, были здесь у себя дома.. В одних торговых рядах продавали чай, в других – ковры или драгоценные камни, тут же шла и торговля телом. «…Здесь – ярмарка из ярмарок, целый город из шести тысяч ларьков,- писал Дюма-отец Дюма-сыну,- к тому же публичный дом на четыре тысячи девиц. Как видишь, все на широкую ногу». Любой предмет здесь становился предлогом для бесконечного торга. «Первое впечатление от подобной толкотни, первое воздействие подобного шума,- пишет Дюма,- ошеломление, от которого в первый день так и не можешь оправиться. Все эти люди, снующие взад и вперед по своим делам,- среди них множество татарских торговцев вразнос, с неутомимым упорством предлагающие всякие тряпки, лохмотья и всевозможный хлам,- кажутся сбежавшими из дома умалишенных, одни лишь турецкие купцы – неподвижные, веселые и безмолвные – самым своим видом показывают, что они в здравом уме».

По совету Грасса, Александр отправился с визитом к нижегородскому губернатору, бывшему декабристу генералу Александру Муравьеву. Тот пригласил писателя выпить чаю в обществе именитых горожан, пообещав удивить его каким-то сюрпризом. Едва он уселся среди других гостей, как лакей объявил: «Граф и графиня Анненковы». Дюма вздрогнул. Это имя пробудило в нем далекое воспоминание: не те ли это самые два персонажа – заговорщик-«декабрист» и молодая француженка, чью историю он рассказал в одном из своих романов? Генерал, взяв француза за руку, подвел к новоприбывшим и сказал в качестве представления: «А вот герой и героиня вашего «Учителя фехтования». Александр вскрикнул от удивления и кинулся обнимать этих двух улыбающихся призраков. Они были помилованы царем Александром II – после того, как провели тридцать три года в Сибири!

Потребовался бы не один месяц на то, чтобы проникнуть во все тайны Нижнего Новгорода, но Александр не мог себе позволить такой неспешности. Три дня спустя он покинул эту столицу торговли и смешения племен, чтобы продолжить свое медленное скольжение вниз по «матушке» Волге: Казань, Саратов, Царицын, Астрахань – вот он уже на берегу Каспийского моря… Неужели это все еще Россия? Пестрая мозаика народов и религий заставляла в этом усомниться. Ну что, скажем, общего между москвичами и жителями Астрахани?

На свое счастье, путешественники прибыли в эти южные края вовремя и смогли присутствовать при большом лове осетра. «Существуют две вещи, ради которых и самый скупой из русских всегда готов на любые безумства,- замечает Дюма,- это икра и цыгане». Александр весьма оценил вкус икры, но остался совершенно равнодушен к чарам цыган, «этих созданий,- уточнил он,- которые поглощают состояния юношей из хороших русских семейств».

Дальше путешествие продолжилось по суше. Александр отметил поначалу для себя, а потом и для других, что существуют два способа стряхнуть апатию русского кучера: выдать себя за генерала, пусть даже французского, или, если потребуется, стегать извозчика кнутом и колотить его кулаками по спине.

В конце октября Дюма присутствовал при совершении буддистского обряда у калмыцкого князя Тумена. Вспоминая варварский грохот, от которого едва не оглох, Александр пишет: «Я оказался среди всех этих дребезжащих колокольчиков, звенящих цимбал, гудящих гонгов, грохочущих барабанов, воющих раковин, ревущих труб и уже готов был поклясться, что присутствую на каком-нибудь шабаше, которым управляет Мефистофель собственной персоной».

По местному обычаю мужчины в знак дружбы должны были потереться носами между собой. Александр последовал этому обычаю, заметив потом мимоходом, что проявил изрядную ловкость, поскольку «нос калмыков, как известно, не самая выдающаяся часть их лица, и не так легко до него добраться между широких его щек – этих двух костистых выступов, которые охраняют приплюснутый нос подобно двум оборонительным сооружениям». Александр с удовольствием произвел бы подобное соприкосновение и с маленьким носиком восемнадцатилетней супруги князя Тумена, но подобная фамильярность была запрещена протоколом. «Я было попытался потереться носом о нос княгини, но меня предупредили, что эта форма вежливости принята только между мужчинами. Как я сожалел об этом!..»

Дюма утешился, любуясь чудесами верховой езды, которые показывали калмыки, бешеными верблюжьими гонками, плавным и стремительным полетом обученных соколов, преследующих в небе дюжину лебедей, и величественными движениями воинов, исполняющих национальные танцы. Князь показал французским гостям свой табун из десяти тысяч диких коней и угостил их любимым калмыцким кушаньем: сырой кониной, приправленной луком, перцем и солью. Александру понравилось это блюдо с крепким запахом, но он поморщился, когда пришлось глотать кумыс.

Когда обед подходил к концу, триста всадников, собравшихся перед дворцом, выпили за здоровье французского гостя, издавая оглушительные крики «ура!». Для того, чтобы ответить на их приветствие, князь Тумен велел принести Александру, чей бокал показался ему слишком маленьким для такого великого человека, оправленный в серебро олений рог и приказал вылить туда целую бутылку шампанского. Позже князь предложил гостю помериться силами в борьбе, сказав, что победитель получит один из тех великолепных патронташей, которыми украшается кавказский костюм. Александр принял бой. Оба разделись до пояса, встали в центр кольца почтительно ожидающих начала соревнований зрителей. «У князя было больше привычки к таким упражнениям,- рассказывает Дюма,- но я оказался явно сильнее… Через пять минут он упал, а я упал на него. Как только его плечи коснулись земли, он признал себя побежденным». После этой дружеской схватки противники потерлись носами и пошли окунуться в воды Волги, наполовину скованной льдом. «Тем, кто меня знает,- сообщает Дюма своим читателям,- известно, насколько я равнодушен к переменам погоды».

Седьмого ноября, уже в Кизляре, Калино, его переводчик, с ним распростился, и Александр, перебравшись через Терек, оказался на территории Кавказа. Очередная смена культуры и нравов. Грузинские обеды и ужины были не чем иным, как грандиозными попойками, требующими немалого мужества и выдержки. Тут не мерились физической силой – тут шло состязание в том, кто кого перепьет, кто дольше продержится, соседи по столу бросали друг другу вызов, а в подобных условиях трудно остаться здоровым. Но жителей этого еще не вполне завоеванного края, на взгляд Дюма, подстерегала и другая опасность. Между казаками, состоявшими на службе империи, и чеченцами, не желавшими признавать владычества русских, шла беспощадная партизанская война. На дороге в станицу Червленую охрана Дюма подверглась нападению горцев. Один из казаков был убит чеченцем, который тотчас отрезал голову врага и принялся размахивать ею перед глазами у «проклятых православных захватчиков». Другой казак немедленно бросился на агрессора, желая отомстить за обезглавленного товарища. На этот раз убитым оказался чеченец, и победитель, перерубив шею побежденного, показал окровавленный трофей товарищам по оружию, что те, в свою очередь, шумно приветствовали. Подчеркивая жестокость ежедневных стычек, о которых никто не писал в газетах, Александр воздает должное и храбрости казаков, и смелости их врагов. Он испытывает даже своего рода нежность к российской «колонии», сумевшей сохранить своеобразие, гордость и беспечность, несмотря на нависшую над ней тягостную тень метрополии. России, «сумрачной правительнице, которую ее величие не делает веселее», он противопоставляет Грузию, «веселую рабыню, которую даже рабское положение не способно опечалить». Кроме всего прочего, грузинки показались Дюма одними из самых красивых женщин на свете, а грузины – образцом мужественной красоты.

В Дербенте князь Багратион познакомил гостя с городом, а делегация персов расхвалила его талант рассказчика. Но прочли ли они хотя бы одну строчку из его сочинений? В Тифлисе Александр торжественно отпраздновал наступление нового, 1859 года, нанес визит градоправителю, князю Барятинскому, и, по обычаю, стал участником множества застолий. Но между двумя приемами, между двумя прогулками они умудрялся все-таки выкраивать несколько часов для того, чтобы продолжить записывать свои дорожные впечатления. За путевыми заметками из России последовали заметки о путешествии по Кавказу. Эта работа, которой он занимался урывками, не мешала ему время от времени вспоминать милых его сердцу людей, оставшихся на родине. И тогда, на время отложив исполнение своих обязанностей репортера, он предавался праздному блаженству сплина. «Кроме тебя,- пишет он Эмме именно в такие дни,- меня никто на свете не любит, никто обо мне не думает, никто обо мне не тревожится. Я чувствую себя одиноким и совершенно всеми позабытым, так что могу почти в полной мере наслаждаться счастьем, каким обладают только умершие, не подвергаясь неприятности быть погребенным». Правда, почти сразу же следом за тем он прибавляет: «Я помолодел на десять лет, судя по тому, сколько я чувствую в себе сил, и мог бы сказать то же самое о своем лице… До чего хороша эта свобода делать, что захочешь, одеваться как захочешь, вести себя как захочешь, идти куда захочешь!» Но когда же он пишет искренне – когда жалуется на одиночество или когда радуется тому, что так юношески крепок и свеж в свои пятьдесят шесть лет?

C сыном Александр говорит более прямо и откровенно: «С Новым годом, доброго тебе здоровья, прими все самые нежные и самые отеческие пожелания моего сердца, я люблю тебя… В понедельник уезжаю на гору Арарат. Постарайся повидаться с Деннери (один из соавторов Дюма-отца), скажи ему, что я привезу отсюда черкесский роман, из которого, думаю, можно будет сделать прекрасную драму. Мне кажется, это будет достаточно ново: герой-татарин и героиня-черкешенка, выведенные на подмостки человеком, который участвовал в перестрелке с татарами».

Стало быть, даже подпав под очарование дикой красоты этого края, он не забывает о выгоде, которую сможет из этого извлечь для будущей своей работы. Охотился ли Александр на крупную дичь, разглагольствовал ли до хрипоты на пирах, подвергался ли неприятельскому обстрелу из засады или ухаживал за калмыцкой красоткой – он никогда не забывал о том, что прежде всего он – писатель и что все попадавшееся ему волею обстоятельств на глаза должно послужить главному: сочинению романов и пьес.

Свои впечатления о путешествии на Кавказ Дюма впоследствии подробно описал. А для французов-гурманов подробно записал рецепт блюда, которое ему особенно понравилось – это кавказский шашлык.
В начале февраля, вдоволь настранствовавшись по заснеженным дорогам Кавказа, Александр и Муане прибыли в Поти, город на побережье Черного моря. Они поселились в гостинице, дожидаясь прихода судна. Александр, чтобы убить время, охотился, ловил рыбу, писал заметки. Среди служащих гостиницы приметил молодого грузина по имени Василий, с виду крепкого и расторопного, и предложил ему поехать во Францию. Тот сначала удивился, затем поспешил согласиться с благодарностью потерявшейся собаки, которую берут на псарню. Желание повиноваться и преданность были, видимо, у него в крови. На следующий день хозяин и новый слуга покинули Кавказ на русском судне «Великий князь Константин», а в Трапезунде пересели на французский корабль «Сюлли». После шестидневной стоянки в Константинополе они добрались до острова Сира в Кикладском архипелаге, где Дюма сошел на берег, чтобы заказать греческому кораблестроителю, к которому ему посоветовали обратиться, для себя яхту, естественно, заранее назвав ее «Монте-Кристо»; а как же иначе – ведь это счастливое для него имя, имя-талисман! На этой яхте Александр и намеревался совершить то самое средиземноморское плавание, о котором так давно и страстно мечтал. В марте 1859 года Дюма возвращается во Францию.

Вот так, едва завершив одно путешествие, он принялся грезить другим…
Итогом путешествия в Россию стали такие произведения Дюма, как «Письма из Санкт-Петербурга», «Путевые впечатления. В России», «Кавказ», «Из Парижа в Астрахань», которые полностью компенсировали его затраты на путешествие. Они публиковались в журналах, газетах, а потом вышли отдельными книгами, были изданы во многих странах мира и переведены на разные языки, в том числе и на русский. Еще одним итогом этого путешествия стало ускоренное продвижение русской литературы во Франции. Переводчик Калино делает подстрочник Пушкина, а Александр Дюма выполняет перевод на французский язык. Кроме повестей Пушкина («Выстрел», «Метель» и «Гробовщик»), Дюма переводит на французский язык «Горные вершины» Лермонтова, «Ледяной дом» Лажечникова, а также Некрасова, Бестужева-Марлинского, Рылеева и других. Перевод волен, зато легок и понятен, то есть идеально приспособлен для французского читателя. Эти произведения были опубликованы в литературном еженедельнике, который основал Дюма, и в котором все материалы писал он один – «Монте-Кристо».

Я в райские владения Творца
Войду с фасада, с тыла иль с торца.
Создатель, ты судьбы моей издатель –
Оставь на полке бред Дюма-отца!


«Бред Дюма-отца» - пренебрежительно, не правда ли? И все-таки, заслуживает ли такой снисходительности писатель? В широкой читательской среде существует особый стиль восприятия исторических романов Дюма: уже третье столетие они необычайно популярны, но вместе с тем рассматриваются как пример поверхностного изображения истории, изобилующего вымыслом, ошибками, неточностями и т.п. Предполагается, что отсутствие «подлинного историзма» в сочинениях писателя искупается яркостью характеров персонажей, динамикой и увлекательностью приключений, живостью воображения. В контексте подобной репутации Дюма-романиста (отчасти возникшей и под влиянием его собственного эпатажного высказывания – «История – это гвоздь, на который я вешаю свои картины») мемуарная проза писателя трактуется как обладающая невысокой ценностью: главная функция мемуаров – достоверное свидетельство о времени и месте, поэтому достоинства художественного воображения или вовсе не принимаются во внимание, или отступают перед необходимостью изображать страну и эпоху правдиво и по возможности объективно. Как кажется, в первую очередь в силу подобной литературной репутации А.Дюма и возник миф о «развесистой клюкве»: как в давнем словаре Ушакова, так и в современных газетно-журнальных публикациях упорно утверждается, что автором этого выражения был сам Дюма, в своих описаниях путешествия по России якобы допускавший много ошибок и нелепостей. При этом и серьезные ученые-фразеологи, и, с другой стороны, историки литературы, тщательно исследовав тексты мемуаров писателя и его романов о России, а также историю бытования названного выражения, давно и твердо установили, что, во-первых, Дюма не является его автором, более того – нигде и никогда не употреблял его, а во-вторых, что фразеологизм «развесистая клюква» вообще родился только в 1900-х годах и первым зафиксированным примером его употребления является пародийная пьеса по роману русского сатирика Бориса Федоровича Гейера «Любовь русского казака» (1910). Таким образом, незнание или поверхностное знание им как французской истории, так и истории и быта современной ему России очевидно преувеличены. Наблюдательность Дюма-путешественника, внимательность и достоверность его описаний российской действительности уже становились предметом анализа в некоторых литературоведческих исследованиях, и специалисты пришли к несомненному выводу, что доверять фактам, описанным Дюма в своих произведениях – можно. Да, конечно, Дюма уступает, например, Гюго в знании исторических реалий, но это совершенно не значит, что писатель вовсе пренебрегал исторической канвой. Просто зачастую история сводится у него до уровня персонажа, а, значит, читателя. Именно поэтому в произведениях Дюма нет ни одной незанимательной строки. Именно поэтому современная молодежь, так же, как их бабушки и дедушки, зачитывается романами Дюма.

Достав «мушкетеров» - всех трех, как медведей,
Читала про скучную их кутерьму:
«Дюма, ты неправ: убивая Миледи,
Всему романтизму построил тюрьму!»

Мальчишеский рой Д’Артаньянами бредил,
Я с ними сдружилась, лишившись подруг,
Шарахались взрослые, слыша: «Миледи!» -
Дав дочкам запрет свой в обмен на испуг.
……
Я с теплой улыбкой: «О, мой исповедник,
Как вовремя вас надоумил Дюма,
Пусть лучше вам голову сносит Миледи,
Чем давит на совесть пустая сума!»
……..
«За дружбу бокалы поднимем, соседи!
Я – ваших обоих величеств кума!»
«Да, жизнь интересней романов, Миледи!
Как прав был старик, многотомный Дюма!»

(Ольга Абайкина)



СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ:

Кирнозе З.И. Страницы французской классики. М., 1992.
Моруа А. Три Дюма. М., 1992.
Пахсарьян Н.Т. Образ России в «Мемуарах» А.Дюма, или «развесистая клюква» литературной репутации. – Новые российские гуманитарные исследования. Вып. 1 (№2).
Рыкова Н. Александр Дюма. – в кн.: Писатели Франции. М., 1964, с.346-353.
Труайя А. Александр Дюма. М., 2006.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пн Май 28, 2012 8:18 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Франсуаза Саган


(1935-2004)

Прощай, моя Франсуаза,
И реквием Вам – тихий блюз.
Мне в память врезалась фраза,
Набатом стучит: «Здравствуй, грусть».

Я Вам поклоняюсь, Саган.
Вы мне – звучание джаза,
Шампанского брызги, фонтан
Эмоций, на «бис», Франсуаза!

Как кофе и сигареты –
Пусть не полезно, но стильно -
В затяжку курю сюжеты
На сердце влияют… сильно.

Пусть горечь во рту осталась,
Мне приторно-сладкий вкус
Противен, как оказалось.
И я повторю: «Здравствуй, грусть.»

(«Любите ли Вы Франсуазу Саган?»)


С середины 50-х годов весь мир зачитывался романами Франсуазы Саган. По её романам изучали женскую душу и мужское сердце, учились искать любовь и жить в одиночестве. Одиночество и любовь – две основные темы творчества Франсуазы Саган, две основные составляющие жизни каждого человека. Она стала символом целого поколения, которое заучивало и повторяло за ней каждую фразу…

«Каждая девочка знает всё о любви… С годами возрастает лишь способность страдать от неё».

Эту фразу она напишет много позже, уже взрослой женщиной, умудрённой опытом. А пока она вовсе не именитая писательница Саган, а Франсуаза Куарез, дочь Пьера Куареза – богатого промышленника. Мама Франсуазы – Мари Куарез – была эталоном светской дамы 19 века – с изысканными манерами, утончённой интеллигентностью, умом и аристократичностью.

Вот в такой благополучной буржуазной семье и родилась Франсуаза 21 июня 1935 года. Детство её было обычным для обеспеченной французской буржуазной семьи: строгое воспитание, благопристойное поведение, минимум чувств и максимум послушания. Но она вовсе не была чинной барышней, скорее проказливым и шустрым бесёнком. Девчонок её возраста от зеркала не оттащишь, а она раз в день лениво проведёт расчёской по волосам, наденет любимый растянутый свитер, видавшую виды юбку – и скачет на лошади по окрестностям родного городка. Непоседливую девочку держали в ежовых рукавицах и частенько запирали в тёмной комнате, когда она позволяла себе слишком громко веселиться.

Так проходили её дни. А вечерами она запоем читала и перечитывала любимых Артюра Рембо и Поля Элюара. «Нет, так из девочки толку не выйдет!» - сказал отец на семейном совете, и Франсуазу отправили на учёбу в элитный католический пансион.

Там у неё сразу появились подружки, которые считали новенькую естественной, живой, свободной, обаятельной. С ней было интересно – она всё время придумывала что-нибудь необычное. Станет ей скучно на тоскливом семинаре, где учительница монотонно рассказывает о гениальном Мольере, Франсуаза возьмёт после занятия, да и накинет на бюст классика петлю, а потом повесит его посреди классной комнаты. Сёстры-монахини только за сердце хватались…

Но вечера она проводила так же, как привыкла дома – за чтением книг. В четырнадцать лет её литературными кумирами стали Жан Поль Сартр и Альбер Камю. То, как они описывали человеческую нищету, поразило Франсуазу до такой степени, что она полностью разочаровалась в христианстве. А ещё оказалось, что она родилась день в день с Сартром, только на тридцать лет позже. Юная Франсуаза сочла это знаком свыше. Теперь проповеди монахинь не трогали её душу, по вечерам она всё чаще сбегала из пансиона и отправлялась с какой-нибудь шумной компанией на берег Сены – на джазовые концерты или просто на танцы. Или запиралась в своей комнатке, слушала пластинки с музыкой Равеля и Моцарта и что-то записывала в тетрадку. На учёбу внимания почти не обращала, и последствия не заставили себя долго ждать: она с треском провалила экзамен на бакалавра.

Впрочем, это её нисколько не расстроило. Потому что были у непредсказуемой Франсуазы Куарез не только смешные проказы, но и своя тайна: она писала стихи. И не только стихи – в особой тетрадке были наброски её романа.

Об этой заветной тетрадке знали немногие. Боясь, что монахини-наставницы прочтут записи, Франсуаза отдала своё рукописное сокровище на хранение одной из подружек, у которой в личном пользовании был сейф. Но та внезапно заболела и вскоре умерла… Убитые горем родители девочки и слышать не хотели о какой-то там важной тетрадке – что ещё за детские прихоти, когда в их семье такое несчастье! И долгими, долгими вечерами Франсуаза восстанавливала утраченный текст.

Когда роман был закончен, пришла пора подумать о названии. Помог её любимый Элюар. Это в его стихотворении она прочла строки: «Здравствуй, печаль, Любовь податливых тел, Неотвратимость любви». Вспомнив их, она вывела на титульной странице своего романа два слова: «Здравствуй, грусть!» Оставалось решить ещё одну проблему: выбрать себе псевдоним. «Франсуаза Куарез» - звучит как-то буднично, никакой загадочности. Для книги нужна была фамилия-символ. И снова помог один из её литературных кумиров – великий Пруст. В одном из его романов была принцесса Саган. А что, «Франсуаза Саган» - звучит! На том и успокоилась. Роман пока был отложен в сторону.

Она поступила на филологический факультет Сорбонны. Правда, на лекциях мадемуазель Куарез видели редко, большую часть времени она проводила в кафе и барах с друзьями. Не сдав экзамена по английскому языку, она вылетела после первого же семестра. Оказавшись перед перспективой крупного семейного скандала, она набралась смелости и решила отнести свой роман в издательство. Вот только сначала Франсуаза решила зайти к гадалке – на всякий случай. Шла и думала: если гадалка скажет не ходить, поверну назад. Но…

- Деточка, вокруг вас сияет слава!- воскликнула гадалка, смуглая пожилая женщина с лучистыми глазами.- Вы только что написали роман, который пересечёт океан!

Франсуаза промолчала, впрочем втайне нисколько не удивившись этим словам, и побежала к цели, напевая про себя что-то веселое…

«Только закрыв за собой дверь, можно открыть окно в будущее».

Эту фразу она напишет уже после того, как её ошеломит невиданный успех. Но пока она вприпрыжку бежит в издательство. Закрыть дверь в прошлое ей уже хочется так же сильно, как и открыть окно в будущее. И она берётся за ручку этой судьбоносной двери…

Издатель месье Рене Жюйяр чутким издательским нюхом угадал: перед ним не экзальтированная слушательница элитного католического пансиона, а незаурядный талант. Но даже в самых смелых мечтах он не мог предвидеть того оглушительного, скандального успеха, который обрушится на юную дебютантку! Прочитав рукопись, он для проформы устроил юному автору «допрос с пристрастием»:

- Вы уверены, что в вашем романе нет ничего автобиографического? Что всю эту историю вы просто взяли и придумали?
- От начала до конца,- кивнула Франсуаза, в доказательство протягивая Жюйяру черновик, толстую тетрадь, исписанную стремительным, почти детским почерком.

Издатель на своём веку видел много начинающих авторов, но такое было впервые: сама ребёнок, а так откровенно и психологически точно написала о плотских радостях, да ещё в лирико-философском контексте…
«И роман, надо сказать, хорош,- думал про себя Жюйяр.- Слог лёгкий, непринуждённый. Героиня – молодая девушка Сесиль, начинающая познавать людей, любовь, предательство, разочарования. И ведь так замечательно пишет эта девчонка Саган, что вдруг открывается: помимо родства душ и тел есть ещё радость молчания, взглядов, жестов, даже смеха и сдержанного гнева. Сесиль так легко придумывает ситуации и режиссирует их в реальности! Восхищается собой до тех пор, пока её опасная игра не оборачивается трагедией – гибелью яркой и сильной личности Анны, на своё горе пожелавшей осчастливить Сесиль и её отца. Как там в финале?«Покинув злополучную виллу у моря, она на своей роскошной машине рухнула в отчаянии с 50-метровой высоты».
[i]Сесиль испытывает мучительные угрызения совести… Читатели будут в восторге! Надо издавать рукопись этой маленькой принцессы, Франсуазы Саган…»


Нюх не подвёл господина Жюйяра: вышедший в свет роман «Здравствуй, грусть!» произвёл настоящий фурор. В мае было продано 8 тысяч экземпляров, в сентябре – 45 тысяч, через год – 350 тысяч! Жюйяру казалось, что всё это – прекрасный сон, ведь французская беллетристика до сих пор не знала подобных тиражей. В Америке, Англии, Италии и Японии книга мгновенно стала бестселлером. А в октябре 1955 года Голливуд купил права на постановку фильма по роману за 3,5 миллиона долларов. Феноменально!

…Когда появился роман «Здравствуй, грусть!», читающий Париж забурлил: не может быть, чтобы такой страстный рассказ, поколебавший буржуазные устои добропорядочной Франции, написала 18-летняя девочка! Автора преследовали толпы журналистов, брали у неё интервью, описывали её жизнь. В прессе было опубликовано множество её фотографий. На Франсуазу рухнул шквал мнений, самых разных, вплоть до крайне враждебных. Её героиню критики окрестили «очаровательным маленьким чудовищем». Такой же представлялась всем и сама дебютантка.

Но ранняя и столь шумная слава почти не вскружила Франсуазе голову. Когда торжествующий месье Жюйяр вручил ей гонорар – чек на полтора миллиона франков, она в растерянности пробормотала: «Я не знаю, что делать с такими деньгами». Дома она спросила у отца, как ими распорядиться.

- Дорогая, выброси их в окно или потрать всё как можно скорее,- посоветовал он.- Для тебя богатство – большая беда.

Франсуаза так и сделала. Она купила себе великолепный «Ягуар» и норковое манто.

«Чтобы быть любимой, лучше всего быть красивой… Но чтобы быть красивой, нужно быть любимой».

Эту фразу она напишет, когда слегка запутается в поисках счастья.
Никому из её поклонников даже в голову не могло прийти, что молодая девушка, так уверенно рассуждающая в своём романе о радостях секса, сама является образцом невинности – во всех смыслах.

Став знаменитой, она полностью изменила свою жизнь. Теперь о скромных проказах, которые она проделывала в пансионе, не могло быть и речи – отныне она окунулась с головой во взрослые светские развлечения, путешествия, азартные игры и случайные связи.

Единственным в семье, кто понимал метания Франсуазы и всецело поддерживал её литературные опыты, был её старший брат Жак. Они относились друг к другу с большой любовью и нежностью. Но эти нежные отношения неожиданно дали трещину. На шумных вечеринках, где было много виски, веселья и шума, где так любили проводить время брат с сестрой, то один, то другой приятель Жака становился для Франсуазы партнёром на одну ночь. От желающих сблизиться с юной миллионершей не было отбоя! Молодым людям льстила связь с ней: затащить в постель эту модную писательницу, богатую девчонку, о которой трубят все газеты – дорогого стоит. Наутро они в присутствии Жака делились друг с другом впечатлениями о прошедшей ночи: надо же, она совсем неопытна, но столь убедительно пишет про силу страсти!

Жак был вне себя от ярости. Во время одной из их ссор, ставших в последнее время довольно частыми, он выкрикнул сестре прямо в лицо: «Ты никогда не будешь счастлива!»

Франсуаза ничего не ответила и молча ушла в свою комнату. Там она села за письменный стол и окунулась в мысли, которые тревожили её всё последнее время. Нет, она думала вовсе не о том, что сказал Жак – она обязательно будет счастлива, в этом у неё сомнений не было. Она думала о том, что все ждут от неё второго романа, который должен быть не хуже первого. Даже месье Жюйяр ей сказал:

- Ты должна это знать, девочка. Если вторая книга будет хуже, критики приклеят к тебе ярлык бабочки-однодневки. Поверь мне, такие случаи не редкость…

С тех пор ночи, которые она проводила в одиночестве, стали для неё мучительными. Она писала и писала, выбрасывая черновики, один за другим, в корзину. Нет, ничего не получалось… Тогда она наливала себе виски и рыдала в голос – от бессилия и невозможности выразить на бумаге то, что рвалось у неё изнутри. Смятые листы, виски, слёзы – и так до тех пор, пока наступающее утро не начинало ласкать крыши Парижа.
Её второй роман, который она назвала «Смутная улыбка», был мгновенно сметён с книжных прилавков. «Смесь цинизма и разочарования» - так отозвались критики. Но именно это и нужно было её читателям…

Она выдержала «испытание второй книгой» и помчалась дальше – к своему счастью.

«Это спаржа с уксусом. Есть её немыслимо».

Эту фразу она скажет после того, как распадётся её первый брак. Так жёстко и недвусмысленно Франсуаза оценила свою супружескую жизнь.
Пока же праздник жизни продолжался. Она купила яхту и дом на Лазурном берегу. Папарацци устраивали за ней настоящую охоту. Стоило ей где-нибудь появиться, её окружали толпы поклонников, которые протягивали ей фотографии и книги, просили автограф. Она кутила с друзьями в лучших ресторанах Парижа, а потом везла их в Ниццу и катала на яхте. Она естественно и просто вошла в круг художественно-аристократической элиты Парижа. Теперь Франсуаза всегда была в окружении людей. Но, как никогда раньше, одинока. Просто она не была влюблена, а только мечтала о прекрасной любви.

С 24-летним фотографом Филиппом Шарпентье её познакомил всё тот же месье Рене Жюйяр. Он отправил Франсуазу в рекламное турне Иерусалим – Нью-Йорк и сказал, что сопровождать её будет Филипп. «Он хорош собой, атлетически сложен, не попадись в его сети»,- пошутил Жюйяр. И как в воду смотрел. Франсуаза без памяти влюбилась в этого голубоглазого блондина, который, судя по всему, не прочитал ни одной её книги, да и вообще, похоже, не относился к любителям чтения. «Ну и что! – думала она.- Совсем не обязательно говорить с человеком о литературе, достаточно просто танцевать с ним». Во время поездки они стали близки, но как только вернулись в Париж, Филипп ушёл от Франсуазы.

Она тяжело переживала финал этой своей первой любви, которую потом описала в романе «Смятая постель». Позже, когда страсти улягутся, она спокойно констатирует: «Я увидела себя в зеркале, заметила, что улыбаюсь. Я не мешала себе улыбаться, я не могла. Снова – и я понимала это – я была одна. Ну и что, в конце концов? Я – женщина, любившая мужчину. Это так просто: не из-за чего тут меняться в лице…»

После расставания с Филиппом ей хотелось уединиться, уехать из Парижа на какое-то время, чтобы зализать сердечные раны. И она приняла приглашение знаменитого кутюрье Кристиана Диора провести зиму у него – в маленьком изысканном шале у мельницы. 14 апреля 1957 года Франсуаза встречала на своей машине друзей – Джо Дассена с Мелиной Меркури. На обратном пути, мчась по шоссе на скорости 200 километров в час, она потеряла управление, и её машина, перелетев через канаву, врезалась в откос. Джо и Мелину выбросило наружу, а Франсуаза осталась в кабине. Когда её вытащили из-под обломков машины, она была без сознания. Врачи констатировали клиническую смерть. Уже пришёл священник, вложил ей в руки распятие и прочёл отходную. Близкие попрощались с ней. Но молодой организм был, видимо, силён, и смерть отступила.

А, может, помогло то, что поклонники её творчества, толпящиеся под окнами госпиталя, где она лежала, писали ей письма с пожеланиями скорейшего выздоровления.

Три дня она провела между жизнью и смертью. Очнувшись, она увидела, что над ней склонилось доброе лицо Ги Шеллера, её давнего знакомого, директора крупного книжного издательства.

- Когда ты поправишься, мы поженимся,- тихо сказал он ей.
- Может быть, когда-нибудь,- ответила она.

Она выздоровела. И 16 марта 1958 года они поженились. Ей было 22 года, а ему – 42. Ги Шеллеру Франсуаза посвятила свой третий роман «Через месяц, через год…». Франсуаза не любила Ги, но от него веяло такой надёжностью…

Они могли бы быть счастливы, но она так и не поняла, что с таким мужем, как Ги, ей нужно изменить свой разгульный образ жизни: Франсуаза по-прежнему обожала ночные клубы, могла танцевать и пить до зари. Ги это было не по душе и не по силам. Завсегдатаи увеселительных заведений и их пьяные разговоры раздражали его. Он предпочитал встать пораньше и перед работой прокатиться верхом.

Прожив с ним всего лишь год, она скажет: «Наша встреча с Шеллером была подобна звукам виолончели на заднем плане моей жизни».

Уход её будет внезапным, не запланированным заранее. Однажды, вернувшись вечером домой, она увидит его в кресле, читающим газету. На неё повеет такой непереносимой скукой, что она схватит свою собачку Юки, дорожную сумку и закроет за собой дверь. Правда, Ги её уход не слишком огорчил – он уже порядком устал от её выходок. «Если бы я увидела его несчастным, я бы, возможно, передумала»,- говорила потом Саган.

«Неверность – это когда тебе нечего сказать мужу… потому что всё уже сказано другому».

Эту фразу она произнесёт сразу после того, как бесславно закончится и второе её замужество.

От Ги Шеллера она ушла к своему давнему любовнику и другу, журналисту Бернару Франку. Он, автор Всемирной географии, друг Сартра, в обращении с ней был ласков и ироничен. Они бывали вместе так часто, как удавалось и как хотелось Франсуазе. Франк всегда мечтал жениться на своей ветреной возлюбленной, но она не давала согласия. Она считала его собственником, ревнивым и авторитарным.

Вскоре на свадьбе своей подруги Паолы Сен-Жюст Саган познакомилась с Бобом Уэстхофом. Он был очень красив: высокий широкоплечий брюнет с зелёными глазами, обветренная кожа, прямой взгляд, немного напускное простодушие – одним словом, типичный американец. Он служил в ВВС, снялся однажды в каком-то фильме, иногда выходил на подиумы в качестве модели. В Париж его занесло случайно: он решил стать скульптором. Он очень выделялся в парижских компаниях среди невысоких, небритых, помятых, вечно пьяных представителей местной богемы.

Любовь вспыхнула мгновенно, несмотря на то, что Франсуаза не говорила по-английски, а Боб ни слова не знал по-французски.

Они вместе гоняли на её «Ягуаре» опять со скоростью 200 километров в час, танцевали до утра в прокуренных дансингах, дополняя свои беседы о литературе значительной порцией виски. 10 января 1962 года в одном из красивейших замков Франции состоялась их свадьба. Платье 27-летней невесты обтягивало небольшой животик – Франсуаза ждала от Боба ребёнка.

Поселились в новой, только что купленной Франсуазой квартире на бульваре Инвалидов.

Мальчик, которого назвали Дени, родился в июне 1962 года. «Я теперь как дерево, у которого выросла ещё одна ветвь»,- говорила друзьям Франсуаза. И хотя в сыне она души не чаяла, материнские обязанности её тяготили – малыш рос с няньками и гувернантками. Она не умела готовить, не занималась домом, ничего не смыслила в бытовых проблемах. Утром в школу Дени будила няня, она же кормила его завтраком и заворачивала с собой бутерброды. Франсуаза в это время ещё спала. Просыпалась она в полдень, долго лежала в ванне с чашечкой кофе и неизменной сигаретой, а затем, уже ближе к вечеру, начинала писать. Работала допоздна, а то и всю ночь. Из школы Дени забирал слуга, он же выполнял всю мужскую работу по дому. Дени делал уроки, читал, возился с собаками, стараясь не шуметь: он знал, что в конце коридора, за закрытой дверью рабочего кабинета мама пишет книги.

Вскоре после рождения сына семейная жизнь начала разлаживаться, а Боб стал ей надоедать. «Я люблю менять обстановку, видеть каждый раз другие облака»,- признавалась Саган.

С Бобом она рассталась почти по той же причине, что и с Ги: «Когда тебя грызёт тоска, надо уходить. О, эти кошмарные совместные обеды, на которых не о чем говорить!» Они развелись, когда Дени было всего несколько месяцев от роду, к тому же у Боба уже развивался роман с певицей Жюльетт Греко, но после развода они сохранили хорошие отношения и мирно прожили под одной крышей ещё семь лет. Даже когда Боб съехал от Франсуазы, он не прекратил общаться с бывшей женой, а особенно с сыном.

Мастерство Франсуазы как писательницы росло, но критики и читатели принимали её книги всё хуже и хуже. «Бунтующему поколению» шестидесятых годов романы Саган казались устаревшими, страсти – наивными, цинизм – смешным. После вышедшей в 1959 году книги «Любите ли вы Брамса?» последовало долгое молчание. Саган занималась общественной работой, долгие годы ничего не писала. Но через десятилетие её снова потянуло к литературе. Роман «Немного солнца в холодной воде» вернул ей уже поблекшую слегка славу.

Романы Франсуазы Саган неоднократно были экранизированы. Впервые ее экранизировали уже в 1958-м году. Режиссер Отто Преминжер поставил фильм «Здравствуй, грусть!». Еще один фильм по этому роману вышел на французском ТВ спустя почти полвека после публикации произведения. В том же 1958 году Жан Негулеско снял фильм "Уверенная улыбка". А еще спустя три года Анатоль Литвак выпустил картину "Любите ли Вы Брамса?" Это история недолгого романа юноши и начинающей стареть женщины, давний любовник которой ей изменяет. Главную роль в этом прекрасном фильме сыграли легендарные Ингрид Бергман, Ив Монтан и Энтони Перкинс. Перкинс за свою работу получил приз Каннского кинофестиваля.

В 1963-м году знаменитый Клод Шаброль экранизировал еще одно произведение Франсуазы - "Ландрю". Фильм рассказывает о французском маньяке-убийце, убивавшем женщин ради денег.

В 1968-м появилась экранизация романа Саган 1965-го года "Сигнал к капитуляции". Фильм "Капитуляция" создал Ален Кавалье, сняв в центральных ролях Катрин Денев и Мишель Пикколи. Картина о любви, страсти и измене имела серьезный успех, в том числе и благодаря актерам.

Через три года романом "Немного солнца в холодной воде" вдохновился режиссер Жак Дере. Это история о молодом скучающем красавце Жиле, который, приехав в деревню, влюбился в женщину старше себя.
Затем интерес к произведениям Саган на некоторое время поутих, хотя она вновь продолжала активно писать: выпустила романы "Синяки на душе", "Смятая постель", "Приблуда", "Женщина в гриме", "Недвижимая гроза", "И переполнилась чаша" и многие другие. Но следующий фильм по ее книге "Устав от войны" вышел лишь в 1987-м, да и то прошёл без особенного успеха. Зато лента 1990-го года "Женщина в гриме" с Жанной Моро в главной роли наделала много шума.

В 1995-м вышла 80-минутная картина "Недвижимая гроза" - фильм, как и роман, рассказывает историю любви, перенесенную в XIX век. В 1997-м несколько произведений Франсуазы - вернее, несколько сюжетных линий, было соединено в одном фильме "Удар судьбы".

«Очень умные люди не бывают злыми… Злость предполагает ограниченность, глупость априори».

Эту фразу она напишет, когда, наконец, найдёт настоящего умного друга, которого искала всю жизнь.

В 80-е годы Саган вновь отошла от литературы. Теперь её больше занимали просто люди – точнее, избранные Богом люди. Её парижский дом стал самым известным во Франции литературным и интеллектуальным салоном.

С 1980 года на какое-то время её другом стал Жан-Поль Сартр. Этого великого писателя и философа Франсуаза прочла впервые в 14 лет и была им очарована. Он сделался для неё, по сути, учителем. Её очень радовало, что её первый роман «Здравствуй, грусть!» понравился ему. Жан-Поль и Франсуаза часто гуляли по парижским улицам, обедали в ресторанах и беседовали о жизни и о любви.

Вторым человеком, с которым дружба связала её на многие годы, стал Франсуа Миттеран, тогдашний президент Франции. Они познакомились случайно – летели одним рейсом в Париж. Президент был в восторге от писательницы, чьё имя не сходило со скандальных полос бульварной прессы. Долгое время витали упорные слухи, что Миттеран – любовник Франсуазы. Но когда её спрашивали об отношениях с президентом, её лицо становилось непроницаемым, взгляд – томным, она отвечала своим чуть глуховатым голосом: «Нас связывает идеальная дружба». Каковы были эти отношения в действительности, никто точно не знал. Но на людях Франсуаза вела себя с президентом достаточно вольно. Однажды в ресторане Миттеран случайно пролил на галстук вино, и она, чтобы отмыть пятно от красного, опустила его галстук в бокал с белым…
Он действительно был ей верным другом: неоднократно спасал свою подругу от больших неприятностей. Однажды она оказалась втянутой в опасную авантюру. По просьбе бизнесмена с сомнительной репутацией передала Миттерану письмо тогдашнего узбекского президента Ислама Каримова. В нём шла речь о проекте, касавшемся нефтяных месторождений. Миттеран дал своё согласие обсудить проект, но сделка провалилась. Однако обстоятельствами этого проекта заинтересовалась прокуратура и совершенно случайно обнаружила, что Франсуаза Саган десять лет назад уклонялась от уплаты налогов. Такие преступления не прощаются во Франции ни богатым, ни знаменитым. Только благодаря влиятельным друзьям Франсуазе смягчили приговор. Она получила год тюрьмы условно и заплатила штраф в 800 тысяч евро.

В другой раз Франсуаза оказалась замешанной в скандале, связанном с наркотиками. Впервые она попробовала их ещё в двадцать два года, после той страшной аварии. Её мучили сильные боли, она вынуждена была принимать морфий и вскоре попала в зависимость от лекарства, но со временем ей удалось выбраться из этой ямы. Ничто не предвещало, что наркотики в её жизни появятся снова. Однако в 1990 году её судили за хранение кокаина, а в 1995-м – за его употребление. Приговор был – месяц тюрьмы условно и штраф 10 тысяч франков.

Из интервью Франсуазы Саган:

«О том, что я алкоголичка, газеты пишут уже 20 лет, но это неправда. Я пила вино, как все во Франции. Потом десять лет соблюдала сухой закон, ничего не пила. Ни грамма. Журналистам это мешало, и они придумали, что я наркоманка… Арестовали торговца наркотиками. Я была одной из ста человек, которые купили у него какую-то дозу кокаина».

До сих пор все французы уверены, что выпутаться из того судебного дела ей помог тогдашний президент.

А однажды Миттеран практически спас ей жизнь. Это было осенью 1985 года в Колумбии, в Боготе, в отеле «Такендама». Миттеран в то время находился в Колумбии с официальным визитом, а Франсуаза прилетела с ним за компанию. Войдя в номер отеля, горничная вскрикнула от неожиданности: на полу лежало бездыханное тело мадам Саган. Врачи поставили диагноз – отёк лёгких. Благодаря президенту Франции на ноги был поднят весь цвет местной медицины. В последний раз они встречались за несколько дней до его смерти. «Мы смеялись над нашими болезнями»,- скажет потом Франсуаза в одном из своих интервью.

Конечно, у Франсуазы были не только друзья, но и поклонники. Однажды она даже хотела выйти замуж за одного итальянца, но передумала. А в 1974-м году, когда ей исполнилось 39 лет, она познакомилась с манекенщицей и дизайнером Пегги Рош. Между ними завязались дружеские отношения, которые продолжались очень долго, до самой смерти мадам Рош. Именно Пегги придумала Франсуазе образ дамы-джентельмена – женщины, облачённой в мужское одеяние. Пегги подбирала ей костюмы, украшения, следила за стрижкой Франсуазы, подбирала оттенки краски для волос. Пегги положительно повлияла на Франсуазу: она стала спокойнее, перестала пить и гонять на автомобиле по городу, больше времени стала проводить дома.

Этот отрезок жизни Франсуазы закончился в 1991 году. В один из дней февраля Пегги увезли в больницу на «скорой помощи». У неё оказался рак в последней степени. Она умерла через семь месяцев в больнице. Франсуаза очень тяжело переживала смерть подруги. На следующий день после её кончины она купила новую квартиру и переехала в неё, чтобы как-то жить дальше, но у неё плохо получалось. Она даже пыталась покончить с собой, проглотив горсть таблеток. Спасла служанка, которая случайно зашла в комнату и вызвала врача.

Помогла Франсуазе вернуться к жизни литература. Она работала над своим последним романом, а душевную боль глушила кокаином.

«Опыт – это сумма совершённых ошибок… А также ошибок, которых, увы, не удалось совершить».

Эту фразу она напишет, когда начнёт становиться мудрее.

Последнее произведение Франсуазы Саган вышло в свет в 1991 году – это был небольшой роман «Давид и Бетштабе». К этому времени она уже написала 22 романа, несколько пьес. Но практически всегда её огромные гонорары таяли, подобно первому снегу,- она была заядлым игроком. «Игроками рождаются, как рождаются рыжими, умными или злопамятными»,- утешала себя Франсуаза, спуская огромные деньги за зелёным сукном или на ипподроме. Игра вообще была стержнем всей её жизни. Ещё на заре своей славы она как-то выиграла немалый куш, и с тех пор стала постоянным посетителем казино, порог которого впервые перешагнула, едва достигнув совершеннолетия. Для покрытия её долгов не хватало никаких гонораров, хотя все её книги становились бестселлерами, а в десятках театров по всему миру шли её пьесы. «Я люблю деньги, которые для меня всегда были хорошим слугой и плохим хозяином»,- так она говорила. При этом Франсуаза никогда не была стяжательницей: щедро раздавала деньги благотворительным фондам, своим ближним и попавшим в нужду собратьям по перу, внесла немало личных средств в помощь пострадавшим от аварии на Чернобыльской АЭС, покупала и тут же раздаривала дорогие машины и драгоценности. Когда денег «вдруг» не оставалось, Саган шла играть. Директора игорных заведений, особенно курортного Довиля, распространяли слухи о том, что Франсуаза спустила у них целое состояние. «Враки!» - говорила Франсуаза в интервью и рассказывала историю о том, как однажды решила снять на месяц дом в Нормандии, остановила выбор на одном симпатичном, уединённом и запущенном домике. Но денег в тот момент не было. Она по привычке пошла в казино. В тот день ей очень везло. Когда её выигрыш составил 8 миллионов франков, она вышла из игры. А наутро купила дом. В эссе «Страницы моей жизни» Саган напишет: «Я выиграла этот дом в карты в последний день перед наймом. Он – моя единственная собственность на Земле». Это был дом Сары Бернар. Столь историческое приобретение дало импульс увядающему вдохновению Франсуазы, и она написала роман-биографию в форме писем к известной актрисе, вызвав очередной шквал хвалебных рецензий и восторженных откликов читателей.

Её друзья каждый раз удивлялись: как только Франсуазе нужны деньги, она их тут же выигрывает! Как-то один из издателей захотел поживиться за счёт Саган и подал на неё в суд, обвинив в плагиате. Истец явно блефовал: он не представил в доказательство вины Саган той самой рукописи, которая, якобы, была первоисточником. В тот момент у Франсуазы не оказалось денег, чтобы нанять адвоката. Помог случай. Она поехала на скачки в Отей, чтобы просто посмотреть, как пробежит её лошадь – Хэсти Флэк. До этих скачек Хэсти была ничем не примечательной кобылой. Но в этом забеге её копыта поднимались до ноздрей – она пришла первой. Приз в 250 тысяч франков, который достался Франсуазе, позволил ей нанять и оплатить адвоката, защититься от обвинений в плагиате…

Каждый раз Франсуаза находила себе веское оправдание, почему её так тянет в казино. «Меня часто упрекают в том, что я выбрасываю деньги в окно. Но именно это меня, может быть, и спасает. Будь я человеком обеспеченным и материально независимым, не знаю, стала ли бы я писать»,- откровенничала она с журналистами.

Она вообще всю жизнь питала склонность к эпатажу – отказалась войти в состав Гонкуровской академии, отклонила лестное предложение быть избранной в члены французской Академии, а ведь такой чести удостаивались немногие.

- Во-первых, мне не идёт зелёный цвет академического мундира,- смеясь, отшучивалась Саган.- Во-вторых, я всегда и везде опаздываю и тем самым могу задержать работу над словарём французского языка, над которым уже много десятилетий трудятся наши «бессмертные». Наконец, я не люблю почестей, которые утомляют меня своей бессмысленностью. Что же касается посмертной славы и места в литературном пантеоне, то мне на это ровным счётом наплевать.

«Счастье мимолётно и лживо… Вечной бывает только печаль».

Эту фразу она произнесёт, когда поймёт, что пора подводить итоги.

- У меня была жизнь каскадёра,- не без бравады скажет Франсуаза в одном из последних интервью.- Правда, я жалею о том, что она не оказалась более размеренной, гармоничной и, быть может, поэтичной. Иногда в своих мечтах я вижу себя, лежащей на пляже. И ничего не делающей. Словом, в раю для ленивых, где не надо трудиться…

На закате жизни она продала за долги свой роскошный особняк, заложила парижскую квартиру, в которой так любил бывать французский президент, лишилась своих машин. Теперь её уделом стали съёмные, скромно-буржуазные парижские квартирки или номера в гостиницах. В последние годы мадам Саган предпочитала окружать себя не людьми, а собаками. Даже собственноручно варила им еду четыре раза в день. Она утверждала, что ни у одного мужчины на свете нет таких благодарных и преданных глаз, как у её собак. Она по-прежнему проводила всё свободное время за игровым столом, легко спуская тысячи евро. И никогда не отказывала в помощи молодым художникам, литераторам, актёрам.

- Про меня говорили много глупостей,- печально говорила она.- Но я считала, что лучше уж так, чем если бы меня представляли на кухне. Быстро ездить, пить виски, вести ночную жизнь – всё это для меня естественно. Поэтому я решила носить свою легенду как вуалетку…

Сидя по вечерам в скромной комнатке какого-нибудь маленького отеля, Франсуаза предавалась воспоминаниям. Прав был когда-то брат Жак, бросив ей в лицо, что она никогда не станет счастливой. «Здравствуй, грусть!» - как пророчески назвала она свой первый роман! Нет, она так и не попрощалась со своей грустью. И всю жизнь убегала от неё. Да так и не убежала. Ни босиком по парижским улицам, ни на огромной скорости за рулём своего авто… Были только краткие минуты счастья, согласия с жизнью – как маленькое лоскутное покрывало, которое человек натягивает на обнажённое тело, загнанное и дрожащее от одиночества.

Желтоголовых паяцев
кочующий балаган.
Листвой фонари роятся
Над пьесой мадам Саган.
И мне эту явь откроет,
и чем-то напомнит Вас
влюбленная в негероя
соломенная вдова,
актера с холодным взглядом,
козла в канотье. И всплеск
Парижского снегопада
над Сеной. И тщетность лет.
И старость... Но страсть к паденью -
как утонченный бред.
Любовник (читай - бездельник)
не захотел стареть:
о, вскрытые вены века
(когда бы всего лишь трюк),
и черной сирени ветка -
ему не из ваших рук.
И до финала добраться -
знаменье, развязка, знак.
Но любите ли Вы Брамса,
мне этого не узнать.

(Д.Сорокин. Памяти Франсуазы Саган)


К концу жизни Франсуаза Саган была полностью больным человеком. Сказалось всё наплевательское отношение к своему здоровью: алкоголь, никотин, наркотики. У неё отнялись ноги, а кости стали хрупкими, как мел. Она сломала ногу, три месяца провела на больничной койке, а выписавшись, смогла передвигаться только на инвалидной коляске. Она купила новую квартиру на улице Юниверситэ, где целыми днями лежала на диване или ходила по комнате на костылях. Шесть раз в день её навещала медсестра и делала ей уколы морфия.

В 2003 году она попала в госпиталь имени Жоржа Помпиду с диабетической комой, потому что снова начала пить. В этот период у неё появилась ещё одна подруга. Вдова мексиканского миллионера по имени Астрид взялась за её уход и даже перевезла к себе в роскошные апартаменты на авеню Фош, когда Франсуазу признали банкротом и выселили из дома. Это был тяжёлый период в жизни Франсуазы. Она целыми днями лежала и плакала, а Астрид никого к ней не пускала, даже сына. У неё ухудшилась память, пропал аппетит. Её вес составлял чуть больше тридцати килограммов.

24 сентября 2004 года все французские телеканалы прервали передачи, чтобы сообщить: от лёгочной эмболии в возрасте 69 лет в больнице умерла Франсуаза Саган. Рядом с ней все последние дни и часы находился её сын. Отпевали её в маленькой хуторской церкви Онфлер, а похоронили рядом с Пегги и Бобом. На похоронах были сын, сестра Сюзанна, давний друг Бернар Франк и двести человек из числа друзей и поклонников её таланта.


Несмотря на легенды о её миллионах, умерла она бедной…

А Франсуаза Саган
Опять идет в казино.
Она напишет роман,
А кто-то снимет кино.
А я в кино не иду
И в казино не хожу,
А я готовлю еду,
А я в окошко гляжу.

А я стою у плиты,
Готовлю мужу пюре,
Ведь он не любит понты
И не идет в кабаре.
Он не читает Саган,
Он словно слон устает, -
Я узнаю по шагам,
Когда домой он идет.
Он никогда не читал
"Немного солнца в ... воде",
Но сам он предпочитал
Немного солнца в еде.
Немного солнца во всем,
Что с виду ночи темней...
Он наконец-то просёк,
Что солнце даже во мне.

Он не выносит вранья, -
Не дай-то, Боже, солгать.
Он меня любит, хоть я
Не Франсуаза Саган.
А Франсуаза Саган
Опять идет в казино,
Чтобы романы слагать
И не остаться одной...

(О. Качанова. Франсуаза Саган)


Её сыну, Дени Вестхофу, сейчас 50 лет. Он живёт в Париже один, со своей собакой и делает успешную карьеру модного фотографа глянцевых журналов.

Список использованной литературы:

Вульф, В. Великие женщины ХХ века. – М.: Яуза, 2009, с.718-730.
Козлова, Ю. Франсуаза Саган: Поглощённая одиночеством // Караван историй.- 2006.- №10. С.254-283.
Сергеев, А. Франсуаза Саган: Здравствуй, грусть! // Крестьянка.- 2009.- №4.- С.50-55.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Вт Июн 12, 2012 4:40 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

ЯНУШ КОРЧАК.

(1878-1942)

Осени меня своим крылом,
Город детства с тайнами неназванными,
Счастлив я, что и в беде, и в праздновании
Был слугой твоим и королём.
Я старался сделать всё, что мог,
Не просил судьбу ни разу: высвободи!
И скажу на самой смертной исповеди,
Если есть на свете детский Бог:
Всё я, Боже, получил сполна,
Где, в которой расписаться ведомости?
Об одном прошу, спаси от ненависти,
Мне не причитается она.

(А.Галич. Кадиш)


Перед нами на столе старая фотография. Тонкие черты лица, умные, чуть прищуренные глаза, едва заметная мягкая улыбка. Врач, писатель, педагог, публицист, человек, мечтавший построить Город Солнца для всех детей, человек, отстаивавший право ребенка на уважение и счастливое детство. Ради детей он пожертвовал сначала личной жизнью, а потом и жизнью вообще.

Когда Генрик Гольдшмит (таково его настоящее имя) станет известным писателем Янушем Корчаком, то не раз вспомнит о своих детских переживаниях и напишет интересную повесть о государстве детей – «Король Матиуш Первый» - там не будет бедных и богатых, а детям станет все доступно. Корчака всю жизнь волновала мечта о детском государстве, где у ребят была бы своя власть, свои права и свой парламент, была бы возможность высказывать своё мнение в печати, выступать на заседании парламента и в суде.

А спустя годы Корчак, вынужденный зарабатывать, чтобы кормить разорившуюся к тому времени семью, напишет:

«Чувствую, что во мне сосредоточиваются неведомые силы, которые взметнутся снопом света, и свет этот будет светить во мне до последнего вздоха. Чувствую, что я близок к тому, чтобы добыть из бездны души цель и счастье».

Генрик Гольдшмит родился в Варшаве в еврейской семье в 1878 году. Его отец, Юзеф Гольдшмидт, был известным, удачливым адвокатом, но, к сожалению, неважным воспитателем. Он не стеснялся в выражениях, обзывал сына лентяем, тупицей, плаксой, дураком. Однако у Генрика остались и более приятные воспоминания об отце: как они катались на лодке по Висле, как путешествовали с ним и сестричкой.

А маму, ее звали Цецилия Гембицкая, удивляло, что у её сына нет никаких амбиций. Ему было все равно, что он ест и во что одет, он готов был играть с любым ребенком, даже с немытым и грубым сыном дворника.
Только бабушке поверял Генрик свои самые потаенные мысли: как он изменит мир, как уничтожит деньги, чтобы люди не делились на бедных и богатых, и чтобы не было детей в грязных отрепьях и всегда голодных. Бабушка внимательно слушала. «Ну, не будет денег, и что тогда?» — серьезно спрашивала она у пятилетнего мальчика. А вот что тогда, — этого он не знал. Она давала ему изюму и со вздохом говорила: «Философ!»

В «Дневнике», который Корчак начнет писать в варшавском гетто накануне своей трагической гибели, читаем:

«Кажется, я уже тогда поделился с бабушкой в откровенной беседе о том, как мечтал о перестройке мира. Ни более, ни менее – только выбросить все деньги.

Как и куда их выбросить и что потом без них делать, я, конечно, не знал, и не следует за это меня осуждать. Мне было тогда 5 лет. А вопрос был трудный: что надо сделать, чтобы не было грязных, оборванных и голодных детей, с которыми мне запрещали играть».


Семья Гольдшмитов была явно неординарная: и дед, и отец, казалось, совершенно ассимилированные польские патриоты, сохраняли интерес к еврейским делам. Дед сотрудничал с известной еврейской газетой «Ха-Мелиц», а отец написал интересную монографию «Лекции о бракоразводном праве по положениям Закона Моисея и Талмуда». Но, в общем, мальчик рос во вполне ассимилированной атмосфере.

Но однажды у пятилетнего Генрика умерла канарейка. Он вышел во двор, чтобы похоронить ее по всем правилам — поставить на могилке деревянный крест. Тут к нему подошел соседский мальчик, сын того самого дворника, и объяснил ему, что птичка — еврейка, она той же нации, что и ты сам, Генрик. Значит, и хоронить её надо по-другому. Так будущий писатель и педагог узнал, какой он национальности. Он расскажет об этом лет через двадцать пять в автобиографической повести «Дитя гостиной». Его детство только внешне было безоблачным, «гостинным», а на самом деле невеселым и одиноким — ему запрещали играть с соседскими детьми, поэтому мальчик одухотворял предметы, игрушки. Позже он писал: «…получив кубики в шесть лет, я играл в них до четырнадцати, разговаривал с ними, спрашивал их: кто вы?»

Детство Генрика кончилось в 11 лет, когда отец тяжело заболел и большую часть времени проводил не дома, а в психоневрологической лечебнице. Семья обеднела, и уже с 14 лет подросток стал пытаться содержать и себя, и близких, зарабатывая частными уроками. Спустя три года отец умирает, и тогда же семнадцатилетний юноша, казалось бы, безо всякой связи, записывает в дневнике: «Меня охватило странное чувство. У меня нет еще своих детей, но я их уже люблю».

Он решил стать врачом, как и его дед, Гирш Гольдшмидт, и поступил в медицинский институт в Варшаве. Став студентом, он поселился в районе бедноты, работал в бесплатной читальне для бедных, учил их детей в школе, по-прежнему помогал матери содержать семью.

Двадцати лет он посылает на литературный конкурс пьесу, которую подписывает псевдонимом «Януш Корчак». Пьеса была удостоена похвал, и он сделает это имя своим литературным псевдонимом, который со временем станет известен во всем мире.

Уже в 1901 году у 23-летнего студента вышла в свет его повесть об отчаянных варшавских гаврошах – «Уличные дети».

Получив диплом в 1903 году, он восемь лет служил врачом в еврейской детской больнице. Правда, с перерывом в один год, поскольку в 1904-м году, как врач, был мобилизован в российскую царскую армию и отправился на русско-японскую войну, в Маньчжурию.

Вскоре Корчак стал довольно известным врачом с богатой практикой и весьма состоятельными пациентами. Врачебная карьера обещала вполне благополучную будущность. Продвигалась и карьера писателя: газеты и журналы охотно публиковали его рассказы и очерки о детях. Он получает высокие гонорары от богатых пациентов и тратит почти все заработанное на помощь бедствующим детям. Где бы Корчак ни появлялся, его окружали маленькие бродяги. Он часто бывал там, где собирались беспризорные. Сначала Корчак ходил туда, чтобы собирать материал для книг, а потом просто привык к детям. Они ежедневно поджидали его. Он опекал их и учил, не особо задумываясь над тем, что это и есть его настоящее призвание.

Окружающим его людям было непонятно, почему он столько времени проводит с беспризорными мальчишками, учит и лечит их. «Опасный маньяк» - отзывались о нем коллеги и доносили в полицию. А всё было просто: Корчак понимал, что деньгами можно помочь детям, у которых все-таки есть дом и семья. Детям без родителей и крова деньгами не поможешь.

В 1908 году Януш Корчак окончательно бросает медицину, на время оставляет и писательский труд, и полностью посвящает себя детям, оставшимся без родителей.

Два лета он работал воспитателем в детских колониях - еврейской и польской, организованных благотворительным обществом для детей варшавской бедноты.

А вскоре, в 1911 году, неожиданно для себя самого, он стал воспитателем в Доме сирот, куда был приглашен однажды на вечер памяти известной тогда детской писательницы. Корчаку вдруг до боли захотелось вернуть детям украденное детство, превратить холодный дом в родной угол. Он сумел добиться от благотворительного общества большой материальной помощи. Он сам создал проект, сам руководил строительными работами, сам потом реформировал жизнь приюта. Уже через 4 года для некогда нищенского приюта, имевшего в округе не самую лучшую репутацию, построили четырехэтажный красивый дом. Таких дворцов для сирот в Польше тогда не было.

Януша Корчака выбрали директором, предоставив ему свободу действий. Благодаря ему, Дом сирот полностью обновился, как духовно, так и материально.

Улица Крохмальная, 92, где находился Дом сирот, давно и неоднократно и оплакана, и воспета.

Эта улица звалась Крохмальной,
Где ты, номер девяносто два?
Здесь когда-то дети в теплой спальне
Слушали волшебные слова…


«Если бы не этот Дом, - сказал один из его воспитанников, прощаясь с воспитателями, - я бы не знал, что на свете существуют честные люди, которые не крадут. Не знал бы, что можно говорить правду. Не знал бы, что на свете есть любовь».

Корчак отвел себе келью в мансарде и стал жить вместе со своими воспитанниками, постоянно наблюдая за ними и направляя, как старший мудрый друг. У него не было готовой методики, и он не знал, как ее создать. В старых приютах детей били, запугивали, обманывали, закрывали в тёмную комнату, лишали еды… Корчак же хотел без насилия сделать так, чтобы неслухи слушались, лентяи не ленились, злые не влияли на добрых, и чтобы в итоге в детском коллективе восторжествовали мир и порядок.

Наблюдательный, проницательный и находчивый врач-педиатр, подмечавший в детях малейшие наклонности, он приходит к выводу, что воспитание – это процесс постепенного познания ребенка и развитие его врожденных способностей.

Воспитание – это «преображение души», но как освободить его от лжи, суеты, безнравственности, от привычных стандартов и схем, превращающих людей в серое стадо? Об этом Януш Корчак напишет замечательные книги: «Как любить детей», «Право ребёнка на уважение», «Правила жизни» и многие другие. Все книги Корчака, а только на русском языке их издано более пятнадцати, написаны удивительным живым языком с поразительным знанием реальных проблем и чаяний детей. Все они о взаимоотношениях детей и взрослых, об этике, вытекающей из анализа каждодневных ситуаций в семье и ближайшем окружении ребёнка.

Проанализировав положение детей в семье и воспитательных учреждениях, он докажет, что контакт с детьми требует глубокого понимания их поведения, переживаний и стремлений.

Ребёнка должна воспитывать та детская среда, в которой он находится,- это было главным в системе воспитания Корчака. На этом основывалось и детское самоуправление, созданное им: суд, сейм, газета.

«Главное, - считал Корчак, - создавать условия для воспитания с участием самих детей, и тогда не надо будет напоминать им об обязанностях, дети сами вас поймут». Воспитатель должен быть лишь помощником.

Методу принуждения он противопоставил метод самоуправления. Сначала он создал детский товарищеский суд, который должен был научить детей считаться с нормами человеческого общежития, обдумывать свои поступки. Главная его цель заключалась в том, чтобы воспитывать детей не палкой, не окриком, а мирно и спокойно. Дети сами должны разбираться в своих поступках. Они лучше взрослых видят, кто прав, кто виноват.

Кодекс детского товарищеского суда гласил:

«Если кто-то и совершит проступок, то лучше всего провинившегося простить. Если он и виноват, то по незнанию, а когда узнает, почему виноват, то не повторит подобного. А если повторит, то потому, что сразу трудно исправиться. Если его кто-то уговорил совершить проступок, то в следующий раз он уже не станет слушать.

Суд должен защищать слабых и добрых, чтобы им не грозили сильные и злые. Суд должен защищать добросовестных и трудолюбивых, чтобы им не мешали бесчестные и лодыри. Суд должен поддерживать порядок, потому что беспорядок мешает жить всем добрым детям.

Суд – не сама справедливость, но стремление к ней. Суд – не сама правда, а стремление к правде».


Подобную же роль играли детский совет самоуправления и детский сейм – ещё два необходимых инструмента самоуправляемого воспитания детей, которое стало основой корчаковской воспитательной системы.

Януш Корчак смог заменить детям отца и мать. Он создал большую, дружную семью. Это была целая детская республика, где воспитание было подчинено познанию ребёнка, развитию его врождённых способностей.

Одновременно с основной воспитательно-педагогической работой, он много выступал в то время на радио. «Одиночество детства», «Одиночество юности», «Одиночество старости» — так назывались его беседы.

Плодотворная педагогическая работа Януша Корчака прерывалась ещё дважды, и оба раза виной тому были опять войны. В годы Первой мировой он, как врач, опять был призван в русскую армию, попал на фронт, работал в трёх полевых госпиталях, где не было ни минуты свободного времени. Но и здесь Корчак оставался верен себе. В Тернополе он взял на воспитание деревенского мальчика-сироту. В затишье между боями он ходил по развалинам, подбирал оставшихся сирот, устраивал их в приюты.

А в 1919 году под Варшавой Янушу Корчаку при поддержке друзей удалось открыть ещё один приют – «Наш дом» - для детей погибших рабочих. Начало было трудным. 50 детей жили только на скудные средства профсоюзов. Не было ничего: ни кроватей, ни столов, ни вешалок, ни ложек, ни мисок, - но нашлись добрые люди, которые помогли обзавестись всем необходимым.

Преодолевать трудности помогали и сами дети. Воспитанники самозабвенно трудились. Труд занимал важное место в корчаковской системе воспитания. Корчак разработал систему дежурств – «трудовую вахту детей», определил виды работ, установил трудовую дисциплину, ввёл самооценку проделанной работы. Дети сами выбирали себе занятия на месяц: они должны были поддерживать чистоту в комнатах, коридорах и на подворье, помогать на кухне, в библиотеке, в переплётной, столярной и швейной мастерских. Ежедневные дежурства по графику учили детей уважать любой труд.

Януш Корчак считал, что одна из задач воспитателей – научить ребёнка понимать, что такое деньги и заработная плата, чтобы он осознал, что такое независимость, которую даёт заработок. Ребёнок должен знать, когда деньги творят добро, а когда приносят зло, когда дают независимость, а когда отнимают разум. Пусть он их проиграет, потеряет, пусть у него их украдут. Но сначала пусть он их заработает, тогда он узнает им цену.

В 1926 году Януш Корчак затеял ещё одно довольно сложное дело: он решил издавать журнал, который будет публиковать материалы о детях. Он попросил ребят написать о себе в редакцию, а если кто-то не умеет – прийти к редактору и рассказать ему обо всём, что думает.
Объявление это казалось неправдоподобным. Дети – авторы журнала? Сам же Корчак так объяснял свою затею:

«Многие взрослые пишут о детях, хотя им нечего по сути дела о них сказать, но они пишут и не стыдятся. Есть дети, которым есть что сказать, но они почему-то не пишут, стесняются взрослых. Наш детский журнал даст возможность высказаться каждому ребёнку. Ведь дети более наблюдательны, чем взрослые, и фантазия у них богаче».

Взрослые авторы, даже самые талантливые, не допускались к сотрудничеству.

Новый журнал «Малы Пшеглёнд» начал получать еженедельно сотни писем. Дети писали на самые разные темы, обо всём, с чем сталкивались дома и на улице, в школе и на прогулке. Они делились с Корчаком своими заботами, жаловались, спрашивали, спорили. Такого обмена мыслями у польских детей ещё не было.

Каждый четверг Корчак надевал свой лучший костюм и шёл в редакцию журнала. И все варшавяне знали, что сегодня господин редактор принимает у себя юных авторов.

В этот день к кабинету редактора выстраивалась длинная шумная очередь. Переговорив с Корчаком и оставив ему свои материалы, дети выходили, гордо улыбаясь. Ещё бы – ведь они были авторами в настоящем журнале!

При журнале образовывались детские творческие группы: «Поможем друг другу», «Ты мой друг и я твой друг», «Придумай сам», «Поиграем вместе».
Зачастую господин редактор прерывал приём и начинал играть с детьми. Он пел, смеялся и шумел ничуть не меньше своих маленьких коллег.
Когда заканчивался приём, дети шумной ватагой провожали Корчака на трамвайную остановку. Обсуждение продолжалось и там, и частенько Корчак приглашал ребят в соседнее кафе на порцию сочных сарделек. За столами, накрытыми белыми салфетками, дети продолжали спорить…

Но очередная война опять прервала работу Януша Корчака – на этот раз Вторая мировая. В сентябре 1939 года, когда над Польшей нависла мрачная тень оккупации, Януш Корчак, несмотря на свой немолодой возраст (ему был уже 61 год), снова надел военную форму. Пусть его не взяли в армию, он не отчаивался. Есть и другие средства борьбы с врагом. Радиоприёмники разносили по стране знакомый голос Старого Доктора. Он звал к сопротивлению, убеждал, успокаивал, вселял надежду и уверенность, учил людей, как вести себя в эти трудные дни, когда враг стоял у ворот столицы. Голос Корчака звучал до последней минуты, пока не заглушили его взрывы снарядов и бомб, пока тень вражеского штыка не нависла над входом в Дом радиовещания.

Дали зрелищ и хлеба –
Взяли Вислу и Татры,
Землю, море и небо:
Всё, мол, наше!
А так ли?
Дня осеннего пряжа
с вещим зовом кукушки –
Ваша? Врёте – не ваша!
Это осень Костюшки!

Небо в пепле и саже
От фабричного дыма –
Ваше? Врёте – не ваше!
Это небо Тувима!

Сосны – гордые стражи
Там, над Балтикой пенной,-
Ваши? Врёте – не ваши!
Это сосны Шопена!

(А.Галич. Кадиш)


В ноябре 1940 года крепкая каменная стена встала вокруг варшавского гетто. Такие гетто создавались нацистами во всех странах, которые были оккупированы Германией. Сюда свозили представителей так называемых «неполноценных» наций, которые подлежали уничтожению. Гитлеровцы приказали полякам еврейского происхождения надеть белые повязки с голубой звездой Сиона. Януш Корчак не надел эту повязку и мундира польского офицера не снял.

Вскоре в гетто перевели весь Дом сирот. Корчак мог бы остаться на свободе. У него было много друзей на «арийской» стороне, но он предпочёл остаться с детьми. Остались в гетто и восемь воспитателей. До осени 1941 года вместе с детьми был и дворник Дома сирот Петр Залевский, бывший гренадер, инвалид войны. Он был убит польскими полицаями во дворе Дома осенью 1941 года.

Он убирал наш бедный двор,
Когда они пришли,
И странен был их разговор,
Как на краю земли,
Как разговор у той черты,
Где только "нет" и "да" -
Они ему сказали: "Ты,
А ну, иди сюда!"
Они спросили: "Ты поляк?"
И он сказал: "Поляк".
Они спросили: "Как же так?"
И он сказал: "Вот так".
"Но ты ж, культяпый, хочешь жить,
Зачем же, черт возьми,
Ты в гетто нянчишься, как жид,
С жидовскими детьми?!
К чему - сказали - трам-там-там,
К чему такая спесь?!
Пойми - сказали - Польша там!"
А он ответил: "Здесь!
И здесь она и там она,
Она везде одна -
Моя несчастная страна.
Прекрасная страна".
И вновь спросили: "Ты поляк?"
И он сказал: "Поляк".
"Ну, что ж, - сказали. - Значит так?"
И он ответил: "Так".
"Ну, что ж, - сказали. - Кончен бал!"
Скомандовали: "Пли!"
И прежде, чем он сам упал,
Упали костыли,
И прежде, чем пришли покой,
И сон, и тишина,
Он помахать успел рукой
Глядевшим из окна.
...О дай мне, Бог, конец такой,
Всю боль, испив до дна,
В свой смертный миг махнуть рукой
Глядящим из окна!
(А.Галич. Кадиш)


В четырехэтажном доме на Хлодной улице Варшавского гетто Януш Корчак начал вести свой дневник.

К этому времени на его попечении находилось 192 ребенка, и вся педагогика, методология, философия и прочие премудрости свелись к одному: как достать мешок картошки на небольшом каменном пятачке, куда согнали 370 тысяч евреев? Он писал письма с просьбой помочь детям хоть каким-нибудь продовольствием. Немцы категорически запретили ввозить продовольствие в гетто. Днем Корчак ходил по гетто, правдами и неправдами доставая еду для детей. Он возвращался поздно вечером, иногда с мешком гнилой картошки за спиной, а иногда и с пустыми руками, пробирался по улице между мертвыми и умирающими. Дети, как могли, тоже участвовали в процессе добывания еды. Дождавшись момента, когда стражник отвернётся, они норовили незаметно проскользнуть на «арийскую» сторону. Видя детей, карабкавшихся по стене, стражник сразу открывал по ним прицельный огонь. Но как бы строго ни сторожила охрана, всё равно кто-нибудь умудрялся пробраться на «арийскую» сторону, чтобы купить или украсть там кусок хлеба или несколько картофелин. Спрятав всё это под лохмотьями одежды, ребёнок тем же путём проникал обратно. Не будь таких смельчаков, многие семьи давно бы умерли с голоду.

Каждую субботу, как было заведено, Корчак взвешивал детей. "Час субботнего взвешивания - час сильных ощущений", - писал он в своём дневнике. Дети катастрофически теряли вес.

Но, как ни странно, несмотря на трудности военного времени, жизнь Дома сирот в основном шла по обычному расписанию, заведенному с 1911 года. Продолжались занятия. Сотрудники Дома с прежней тщательностью заботились о чистых руках и одежде своих воспитанников, старшие дети опекали младших.

Летом 1941-го в Доме сирот был создан свой театр. Для премьеры Корчак выбрал пьесу Тагора. В этой сложной пьесе каждое слово, каждый предмет, помимо своего простого, понятного всем смысла и предназначения, имел и предназначение тайное, глубокое, уводившее в мир буддистских представлений о непрерывности жизни, о колесе превращений. Окно, в которое на протяжении всей пьесы глядит больной мальчик Амаль, было окном на улицу и одновременно окном в другой мир, находившийся по другую сторону от обычного. В этом другом мире смерти нет, а есть только переход в другую жизнь.

Дети учили роли, придумывали костюмы, репетировали. Обитатели гетто, еще способные передвигаться, получили приглашение, в котором было сказано: «Вас ждет нечто большее, чем актеры-дети». И действительно, философская пьеса Рабиндраната Тагора в исполнении худых, голодных сирот – это было зрелище неординарное.

В 1942 году Янушу Корчаку было уже 64 года. Он был тяжело болен, измучен, ослаб от недоедания. Но, несмотря на все тяготы, он берёт на себя обязанности опекуна и руководителя ещё одного детского учреждения - Дома подкидышей. Это был страшный дом. Его называли «домом смерти». Ни о каком добром отношении к детям здесь и речи быть не могло. Воспитатели отбирали у детей последние крохи, воровали одеяла и простыни. Дети умирали от голода и болезней. Никто не хотел руководить этим учреждением, а Корчак решился. Он взвалил на свои плечи заботу о сотнях детей, гибнувших от голода и болезней. Он пошёл туда, куда ни у кого не было сил пойти, и стал отчаянно бороться за жизнь малышей. Не испугался голода и заразы, не уступил окаменелым сердцам людей.

Своего угла у него там не было. Ежедневно он приходил в Дом подкидышей на работу, а поздно вечером возвращался в Дом сирот.
В одну из февральских ночей ударил мороз. Всю ночь Старый Доктор, его сотрудники и старшие дети готовились к «экспедиции» в Дом подкидышей: собирали теплую одежду и просто тряпки, грели воду, готовили еду. Как только закончился комендантский час, доктор Корчак и его помощники отправились в Дом подкидышей.

Из дневника Януша Корчака: «С порога в нос ударил запах кала и мочи. Младенцы лежали в грязи, пеленок не было, моча замерзла, закоченевшие трупы лежали, скованные льдом. Прежде всего бросились отогревать еще живых. Их протирали тряпками, смоченными в теплой воде, укутывали как могли. Часть сотрудников Дома сирот выносила заледеневшие трупы младенцев на улицу и складывала на покрывала, чтобы потом похоронить в братской могиле. Выжившие дети сидели на полу или на скамеечках, монотонно качаясь, и, как зверушки, ждали кормежки. Детей накормили еще не остывшей кашей, дали по кусочку хлеба и кружке кипятка».

Януш Корчак не надеялся, что этим тоненьким тетрадкам в голубых обложках суждено избежать той судьбы, которая была уготована ему и его воспитанникам.

Мог ли он не думать о том, для чего спасает их? Прививать им хорошие манеры, учить доброте - зачем? Для газовой камеры в Треблинке, для крематория в Освенциме? Всю свою жизнь Януш Корчак готовил детей к жизни. А теперь перед ним, заменившим сиротам отца и мать, встал вопрос, которого нет и не может быть в учебниках по педагогике: как готовить детей к смерти? Говорить ли им правду или обманывать? Корчак остался до конца отцом и педагогом. Он играл с детьми, читал им веселые сказки, ставил спектакль. Своих помощников просил об одном: улыбайтесь. Улыбайтесь, даже если хочется плакать от голода, от усталости, от безысходности!

Из дневника Януша Корчака: «Какие невыносимые сны! Мертвые тела маленьких детей. Один ребенок в лохани. Другой, с содранной кожей, на нарах, в мертвецкой, явно дышит… В самом страшном месте просыпаюсь. Не является ли смерть таким пробуждением в момент, когда, казалось бы, уже нет выхода?»

Сам он старался быть одновременно повсюду - в столовой, в спальне и в классе. Был, как всегда, ровен и спокоен, работал так, будто и его, и детей ждет большое светлое будущее. Никто не знал, что от недоедания у него распухли ноги, что боль в сердце не отпускала ни на минуту. Только в дневнике можно было увидеть человека, прекрасно осознающего, что ему предстоит, и принявшего решение, изменить которое нельзя. Решение было простым и единственно возможным для Корчака - остаться с детьми до последнего часа.

Варшавяне, сознавая моральный авторитет и роль Януша Корчака в освободительном движении и польской культуре, многократно пытались спасти его. Не раз присылали ему пропуск на выход из гетто. Но Корчак был непреклонен. Он не мог изменить детям, которым служил всю жизнь.
А впереди была Треблинка…

Оккупировав Польшу, гитлеровцы решили построить лагерь смерти на землях древних славянских поселений. Треблинка в древности – место принесения жертв языческому богу огня. Здесь находилось капище славян-огнепоклонников. Отсюда и слово «теребити» - очищать. В этом тихом месте фашисты и воздвигли свое «капище» огня, только теперь огонь уже кормили людьми.

5 августа 1942 года пришёл приказ о депортации Дома сирот. Всем детям и воспитателям было приказано явиться с вещами на Умшлягплац. Так при немцах называлась площадь у Гданьского вокзала. Корчак пошёл вместе со своей помощницей и другом Стефанией Вильчинской (1886—1942) и двумястами детьми на станцию.

…Уходят из Варшавы поезда,
И скоро наш черед, как ни крути.
Ну что ж, - гори, гори, моя звезда,
Моя шестиконечная звезда,
Гори на рукаве и на груди!

(А.Галич. Кадиш)


Очевидцы рассказывают, что, в отличие от других обитателей Варшавского гетто, обреченно сбившихся в безмолвную толпу, дети из Дома сирот вышли на привокзальную площадь стройной колонной, по три человека в ряд. Над строем развевалось зеленое полотнище с золотистым клевером - флаг Детской Республики. Впереди шел Януш Корчак с больной девочкой Натей на руках.

- Что это такое? - удивленно спросил комендант вокзала у своих подчиненных.

Ему сказали: это Дом сирот Януша Корчака. Комендант задумался, он пытался вспомнить, откуда ему известно это имя. Когда дети были уже в поезде, комендант вспомнил. Он подошел к вагону и спросил у Януша Корчака: «Это Вы написали книгу «Банкротство маленького Джека»?
- Да, - ответил Корчак, - а это имеет какое-нибудь отношение к эшелону?
- Нет, - сказал комендант, - просто читал в детстве, хорошая книга… Вы можете остаться, Доктор, - добавил он, чуть помолчав…
- А дети? - спросил Корчак.
- Детям придется поехать…
- Тогда и я поеду, - сказал старый доктор и захлопнул дверь вагона изнутри.

Это был последний урок Старого Доктора. Урок самопожертвования и беспредельной любви к детям.

Эшелон уходит ровно в полночь,
Паровоз-балбес пыхтит - Шалом! -
Вдоль перрона строем стала сволочь,
Сволочь провожает эшелон.
Эшелон уходит ровно в полночь,
Эшелон уходит прямо в рай,
Как мечтает поскорее сволочь
Донести, что Польша "юдэнфрай".
"Юдэнфрай" Варшава, Познань, Краков,
Весь протекторат из края в край
В черной чертовне паучьих знаков,
Ныне и вовеки - "юдэнфрай"!
А на Умшлягплаце у вокзала
Гетто ждет устало - чей черед,
И гремит последняя осанна
Лаем полицая - "Дом сирот"!
Шевелит губами переводчик,
Глотка пересохла, грудь в тисках,
Но уже поднялся старый Корчак
С девочкою Натей на руках.
Знаменосец, козырек заломом,
Чубчик вьется, словно завитой,
И горит на знамени зеленом
Клевер, клевер, клевер золотой.
Пахнет морем, теплым и соленым,
Вечным морем и людской тщетой,
И горит на знамени зеленом
Клевер, клевер, клевер золотой!
Мы проходим по трое, рядами,
Сквозь кордон эсэсовских ворон...
Дальше начинается преданье,
Дальше мы выходим на перрон.
И бежит за мною переводчик,
Робко прикасается к плечу, -
"Вам разрешено остаться, Корчак", -
Если верить сказке, я молчу,
К поезду, к чугунному парому,
Я веду детей, как на урок,
Надо вдоль вагонов по перрону,
Вдоль, а мы шагаем поперек.
Рваными ботинками бряцая,
Мы идем не вдоль, а поперек,
И берут, смешавшись, полицаи
Кожаной рукой под козырек.
И стихает плач в аду вагонном,
И над всей прощальной маятой -
Пламенем на знамени зеленом
Клевер, клевер, клевер золотой.
Может, в жизни было по-другому,
Только эта сказка вам не врет,
К своему последнему вагону,
К своему чистилищу-вагону,
К пахнущему хлоркою вагону
С песнею подходит "Дом сирот":
(А. Галич "Кадиш")


В этот день немцы впервые изменили своей знаменитой пунктуальности - состав с Домом сирот был отправлен на 10 минут раньше расписания.

Корчак поначалу ничего не знал о том, что их ждёт в Треблинке, он надеялся, что дети будут там трудиться и, возможно, выживут. Ведь во все времена здоровых детей враги не уничтожали. Бессмысленно же убивать всех! Он и сам не раз пытался убедить немцев в этом. Надеясь на свой авторитет, даже пытался обращаться к европейской общественности, ведь еще в 1923 году в Женеве была принята международная декларация, бравшая под защиту детей во время войны. Страшный смысл происходящего дойдет до Корчака чуть позже.

Нет, некстати была эта сказка, некстати,
И молчит моя милая чудо-держава,
А потом неожиданно голосом Нати
Невпопад говорит: "До свиданья, Варшава!"
И тогда, как стучат колотушкой по шпалам,
Застучали сердца колотушкой по шпалам,
Загудели сердца: " Мы вернемся в Варшаву!
Мы вернемся, вернемся, вернемся в Варшаву!"

По вагонам, подобно лесному пожару,
Из вагона в вагон, от состава к составу,
Как присяга, гремит: «Мы вернёмся в Варшаву!
Мы вернёмся, вернёмся, вернёмся в Варшаву!
Пусть мы дымом растаем над адовым пеклом,
Пусть тела превратятся в горючую лаву,-
Но дождём, но травою, но ветром, но пеплом
Мы вернёмся, вернёмся, вернёмся в Варшаву!..»

(А.Галич. Кадиш)


По дороге в Треблинку одному из воспитанников Дома сирот удалось выбраться на волю: Корчак поднял его на руки, и мальчик пролез в узкое окошко товарного вагона. Но и этот мальчик потом, во время восстания в Варшавском гетто, погиб.

Дорога смерти в Треблинке называлась Химельфартшрассе – «Улицей в небо». Старая, выложенная булыжником сельская дорога вела от железнодорожной станции к газовым камерам. По этой дороге прошли сотни тысяч людей. Но никто из двухсот детей Дома сирот, шедших за Корчаком тогда, в 42-м, не думал, что она будет такой короткой. От вагонов до газовых камер было всего 10 минут хода.

На стенах одного из бараков концлагеря Треблинка остались детские рисунки. «Больше ничего не сохранилось», - так пишут иногда в книгах историки.

Это не совсем так. И Януш Корчак, и марш детей из Дома сирот к эшелону смерти остались в истории, в памяти людей. Организация Объединенных Наций объявила 1978 год, год столетнего юбилея великого педагога - годом Януша Корчака.

А ещё после войны на чердаке четырехэтажного дома на Хлодной улице при разборке стены нашли тетрадки с записями, которые вел Януш Корчак в 1941-1942 годах. Его воспитанник Игорь Неверли, готовивший эти тексты к печати, дал им название - "Последние странички дневника". Последняя запись: "Я никому не желаю зла, не умею, не знаю, как это делается..."

Памяти Корчака посвятил свою жизнь и творчество Шмуэль Гоголь, один из его воспитанников, чудом оставшийся в живых. У Шмулика не было родителей, поэтому он и оказался в Доме сирот. Был там замечательный обычай. Когда у ребенка выпадал зуб, он приносил его Корчаку и за это получал грошик-два, сколько попросит, и покупал на эти деньги конфеты. Шмулик попросил две губные гармошки. «Почему две?» — спросил Корчак. «Пока не знаю, но видел, как один мальчик играл сразу на двух». С тех пор мальчик уединялся и играл, играл. Виртуозное владение этим музыкальным инструментом и спасло ему жизнь. Когда положение в Доме сирот стало совсем отчаянным, Корчак отвел мальчика к его бабушке. Это не уберегло его от концлагеря, но спасло жизнь. Он был самым юным в игравшем перед крематорием оркестре, которым встречали эшелоны. И другие, хорошие музыканты, обучили его нотной грамоте. Он не мог перенести того, что видели его глаза, поэтому, играя, закрывал их. Шмуэль Гоголь стал основателем единственного в своем роде детского музыкального оркестра, где все играли только на губных гармониках. И воспитал сотни музыкантов. Музыка и дети стали смыслом и сутью всей его жизни. И памятью о Корчаке. Он хотел, чтобы каждый ребенок знал, кто такой был Корчак, и любил его так, как любил его он сам. До конца своей жизни Шмуэль играл с закрытыми глазами.

И еще один отрывок из поэмы Александра Галича. «Песенка девочки Нати. Про кораблик». Это её нес на руках Януш Корчак в последнем марше Дома сирот по перрону Гданьского вокзала. После тяжелой болезни девочка не могла ходить, но хорошо рисовала, сочиняла песни. «Песенка про кораблик» - одна из них.

Я кораблик клеила
Из цветной бумаги,
Из коры и клевера,
С клевером на флаге.
Он зеленый, розовый,
Он в смолистых каплях,
Клеверный, березовый,
Славный мой кораблик,
славный мой кораблик.
А когда забулькают
ручейки весенние,
Дальнею дорогою,
синевой морской,
Поплывет кораблик мой
к острову Спасения,
Где ни войн, ни выстрелов, -
солнце и покой.
Я кораблик ладила,
Пела, словно зяблик,
Зря я время тратила
Сгинул мой кораблик.
Не в грозовом отблеске,
В буре, урагане -
Попросту при обыске
Смяли сапогами...
Смяли сапогами...
Но когда забулькают
ручейки весенние,
В облаках приветственно
протрубит журавлик,
К солнечному берегу,
к острову Спасения
Чей-то обязательно
доплывет кораблик!


«… Недалек тот день, когда зеленое знамя будет принято для детей всего мира. И тогда дети поймут, что они не должны драться, и будет порядок. И все люди будут любить друг друга. И совсем не будет войн. Потому что, если люди научатся не драться, пока они маленькие, не будут драться и тогда, когда вырастут…»
Я.Корчак. «Король Матиуш Первый»

Список использованной литературы:


Галич А. Кадиш.
Кочнов В. Януш Корчак.- М., 1991.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Июн 15, 2012 8:10 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Лопе Феликс де Вега Карпио

(1562- 1635)

Господи, как пахнет клевер,
Алый клевер полевой!
Клевер любящей супруги,
Чья любовь годами длится;
Клевер той отроковицы,
Чьи невинные досуги
Стерегут замки и слуги,
Да не уследят порой;
Господи, как пахнет клевер,
Алый клевер полевой!
Клевер дамы, всем готовой
Уступить товар бесценный;
Клевер вдовушки почтенной,
Втайне ждущей свадьбы новой:
Под одеждою суровой –
Нижней юбки край цветной…
Господи, как пахнет клевер,
Алый клевер полевой!

(Лопе де Вега, перевод М. Квятковской)


Великий драматург и поэт испанского Возрождения Лопе Феликс де Вега Карпио был одним из самых плодовитых писателей всех времен и народов. Кроме «Собаки на сене» - наиболее известной его пьесы - он написал еще тысячу восемьсот пьес, причем все они - в стихах. Правда, большая часть их не сохранилась. Ни над одной пьесой он не работал более трех дней. Также он создал бесчисленное множество сонетов; до нас дошло около 3-х тысяч сонетов Лопе де Вега. Сонеты поэта поистине прекрасны, и сегодня вы сами сможете в этом убедиться. Его перу принадлежат также четыре романа, несколько новелл, целый ряд поэм, множество прозаических и поэтических трактатов и романсов.

До такой степени плодовитости не смог подняться ни один из писателей, и немудрено, что современники относились к Лопе де Вега как к исключительному существу, одаренному почти сверхъестественной натурой. В Испании XVII века существовала даже шуточная молитва, на которую обратила свой недремлющий взгляд инквизиция: «Верю в Лопе всемогущего, поэта неба и земли».

Неудивительно, если сам поэт порой чувствовал себя словно на подмостках и волей-неволей воспринимал жизнь как театр.
Вот как сам он пишет о своей творческой плодовитости:

Что делать? Я доселе написал
Четыреста и восемьдесят три
Комедии (с той, что на днях закончил),
И все, за исключением шести,
Грешили тяжко против строгих правил,
И все же я от них не отрекаюсь;
Будь все они написаны иначе,
Успеха меньше бы они имели.
Порой особенно бывает любо
То, что законы нарушает грубо.


В наше время Лопе де Вега занял достойное место в «Книге рекордов Гиннесса».

А неиссякаемым источником творчества, вдохновляющей музой удивительной фантазии писателя служила любовь. Просто Лопе де Вега не мыслил жизни без любви. И любвеобильность его, казалось, не знала границ — это был истинный донжуан. Была в его жизни любовь возвышенная — такая, о которой писали Данте и Петрарка. Была и любовь «обычная» — вспыхивавшая в сердце страстного мужчины, одаренного пламенным темпераментом, на миг. Или на месяц… Лопе де Вега не только не мыслил жизни без любви, без нее он не мог и творить. «Любовь, — писал его испанский биограф и критик Баррера, — была безусловной необходимостью для Лопе де Веги. Она служила живительным солнцем для его удивительно плодовитой фантазии».

«Сильней любви в природе нет начала»
- так писал сам Лопе де Вега, и это могло бы стать, пожалуй, его девизом.

Если сопоставить литературную деятельность Лопе де Вега и отдельные моменты его частной жизни, то невольно напрашивается параллель между той и другой. Лопе де Вега, написавший бесчисленное множество драм, повестей, эпических и лирических стихотворений, любил бесконечное число женщин. И то и другое сделалось почти предметом легенды c той только разницей, что в области личных отношений, может быть, поэт даже превзошел свою литературную плодовитость. Сам поэт характеризует свое отношение к женщинам в следующем сонете:

Хоть женщин Бог мужчинам дал в награду,
А не для мук, как думает простак,
Одним они приносят море благ,
Другим же смерть несут, подобно яду –

Как небо, что сродни бывает аду,
Когда его застелет чёрный мрак…
Пороки их кляну, но если так,
И совершенства их прославить надо.

Ведь им на свет производить дано
Мужчин, хоть ненасытна их утроба,
А в сердце – ангел с чёртом заодно.

Прекрасна их любовь, ужасна злоба;
Они – вино, что исцеляет, но
Порой доводит пьющего до гроба.

(пер. Вл. Резниченко)


Письменных свидетельств о жизни Лопе де Вега дошло до наших дней не так много, и самое неприятное то, что все они довольно противоречивы. Противоречия и несоответствия имеются и в датах, и в именах, и в количестве детей, и в фактах биографии. Поэтому всё нижесказанное не претендует на абсолютную истину и может не согласоваться с тем, что вы сами читали или будете читать о поэте. Но при подготовке данного вечера я постаралась использовать только те факты биографии Лопе де Вега, которые показались мне наиболее достоверными.

Итак, вторая половина шестнадцатого века. Это был поистине Золотой век испанской культуры, период расцвета испанского Возрождения.
Именно этот период дал миру Сервантеса и Веласкеса, Эль Греко и Мурильо, Кальдерона и Лопе де Вега.

Столицей Испании совсем недавно по указу Филиппа II стал Мадрид, и вместе со знатью туда хлынуло множество чиновников, военных, торговцев и ремесленников, и в числе последних - получивший выгодные церковные заказы золотошвей Феликс де Вега Карпио, женатый на Франсиске Фернандес Флорес.

25 ноября 1562 года в Мадриде в семье Феликса де Вега родился мальчик, которому дали имя Лопе.

Род де Вега был весьма бедным, так что семья часто ложилась спать голодной, и в такие минуты, чтобы не думать о еде, Лопе часто выстраивал у себя в воображении красивые декорации, проигрывая для себя пышные спектакли. Это избавляло его на какое-то время от чувства голода.

Если верить младшему другу и первому биографу поэта Хуану Пересу де Монтальбану, Лопе уже в пять лет читал не только по-испански, но и на латыни и «так любил сочинять стихи, что, пока не умел писать, делился завтраками со старшими учениками, дабы они записывали то, что он им диктовал».

Впервые Лопе «добрался» до бумаги, когда ему было 10 лет, переведя в стихах «Похищение Прозерпины» Клавдиана, римского поэта IV века. И отец, и мать, и все их друзья, прочитав перевод, были в шоке, ибо произведение носило явно выраженный сексуальный характер, и передать все чувства и эмоции было не под силу и зрелому поэту, а тут речь шла о 10-летнем мальчике. Но еще больше удивил их сынишка, когда спустя два года дал родителям почитать свое первое самостоятельное произведение. Оно называлось «Истинный любовник», что привело родителей Лопе в ещё большее замешательство.

Встревоженный отец поинтересовался у сына, можно ли писать о таких вещах, до которых еще не дорос? В ответ сынок только потупил взор, а от матери не ускользнула его улыбка. Судя по всему, в 12 лет Лопе уже знал, о чем пишет…

У встревоженных родителей был один выход – устроить сына в школу ордена Иезуитов в надежде, что преподаватели строгой школы направят мысли подростка в более благочестивое русло.

Здесь надо сказать, что поступить в школу Иезуитов было не так-то просто и не всем позволено. Феликс де Вега был выходцем из крестьян, но, относительно разбогатев, он постарался дать сыну хорошее образование и даже дворянство, купив по обычаю тех времён патент на дворянское звание.

За два года обучения в школе Лопе преуспел в грамматике и риторике, а пуще всего в искусстве танца, пения, в умении владеть шпагой, и, по всей видимости, участвовал в спектаклях школьного театра.

Вскоре школа была окончена, и пятнадцатилетний поэт поступил в Мадридский университет права в Алькала-де-Энарес (нынешнем пригороде Мадрида), где и провёл следующие четыре года своей жизни.
После окончания университета (а по другим данным, так и не окончив его), 23 июня 1583 года двадцатилетний поэт отплывает из Лиссабона на Азорские острова и участвует в победном сражении, способствовавшем присоединению Португалии к испанской короне.

Вернувшись в Мадрид, Лопе изучает математику и астрологию, увлекается фехтованием, но прежде всего поэзией. Стихи, пленявшие современников неподдельностью чувств, принадлежат перу пылко влюблённого.
Днем он творит сонеты, оды и пьесы, а ночью незаметно пробирался окраинными улочками Мадрида в условленное место, где его уже с нетерпением ждала очередная возлюбленная… «Когда душа к другой душе стремится, она ослеплена и не страшится…»

Первой его серьёзной любовью стала белокурая красавица, дочь известного актёра и руководителя труппы, прекрасная певица Елена Осорио. Она так сильно вскружила голову Лопе, что он готов был жениться на ней. Но Елена была замужем, и хотя её муж, Кристобаль Кальдерон, уехал попытать счастья на далёких американских подмостках, развод был немыслим. Казалось, поэт и актриса стали неразлучной парой, но осенью 1587 года прекрасная Елена предпочла более знатного и богатого поклонника. Покинутый поэт изливал свою печаль не только в лирических жалобах, но, охваченный ревностью и возмущением, пустил по столице стихи, высмеивающие ветреную подругу и её родственников.

Злословить, и остро при этом,
Весьма приятно, милый мой.
Ведь было сказано поэтом:
Злословье греет нас зимой
И освежает жарким летом.


По жалобе родственников Елены 29 декабря 1587 года Лопе арестовали прямо на спектакле театра де ла Крус и приговорили к высылке на четыре года за пределы Мадрида и на десять лет за пределы Кастилии под страхом смертной казни.

То ждёшь и льнёшь, то гонишь и клянёшь,
То чтишь и льстишь, то мстишь и презираешь,
То знать не знаешь, то души не чаешь,
То глаз не сводишь, то не ставишь в грош,

Переиначиваешь правду в ложь,
Остыв, горишь, прельщая, запрещаешь,
Открыв, скрываешь, глядя, ослепляешь,
Как лунный диск, уменьшившись, растёшь.

Любимого, пора понять бы это,
Не подберёшь себе по точной мерке –
Твоя затея, Сильвия, смешна.

Да или нет? Устал я ждать ответа.
Быстрее прекращай свои проверки,
Любовь не в тягость – в радость быть должна.

(пер. Вл. Резниченко)


В начале февраля 1588 года Лопе вынужден поспешно покинуть столицу, но при этом, рискуя головой, увозит с собой, практически похищает, очередную свою пассию - Исабель де Урбина.

«Нет для любящих сердец уместней кары, чем… венец». Эти строки явно были прочувствованы поэтом. В 1588 году, в возрасте двадцати шести лет, неистовый любовник женился на Исабель де Урбина, дочери герольдмейстера при Филиппе II и Филиппе III, сестре известного вельможи дона Диего де Ампуэро-и-Урбина, особе, пользовавшейся большим уважением в высшем кругу общества и к тому же обладавшей большим приданым. Возможно, любовь к Изабелле со стороны Лопе де Вега объяснялась именно этим. Но как Изабелла поддалась обаянию молодого поэта, хотя о его ветрености знали все вокруг – это трудно объяснить. «Когда мы любим, мы теряем зренье» - пожалуй только это и можно сказать.

Брат Исабель возбудил против Лопе новое судебное дело. Между тем, молодому литератору настолько пришлись по душе приключения, что две недели спустя после свадьбы, 29 мая 1588 года мы уже видим его на борту одного из кораблей Непобедимой Армады. Время было воинственное — Филипп II отправлял свою Непобедимую Армаду к берегам Англии, чтобы одним ударом сокрушить могущество Елизаветы и водворить в ее стране католицизм. Но поход оказался неудачен. Армада погибла во время бури, и Лопе де Вега едва не поплатился жизнью. Моряк (а тем более военный моряк) из него не получился, и он счел за благо покинуть флот и заняться тем, что ему удавалось гораздо лучше — сочинять стихи.

Утратить разум, сделаться больным,
Живым и мёртвым стать одновременно,
Хмельным и трезвым, кротким и надменным,
Скупым и щедрым, лживым и прямым;

Всё позабыв, жить именем одним,
Быть нежным, грубым, яростным, смиренным,
Весёлым, грустным, скрытным, откровенным,
Ревнивым, безучастным, добрым, злым;

В обман поверив, истины страшиться,
Пить горький яд, приняв его за мёд,
Несчастья ради счастьем поступиться,

Считать блаженством рая адский гнёт –
Всё это значит – в женщину влюбиться,
Кто испытал любовь, меня поймёт.

(пер. Вл. Резниченко)


В начале 1589 года Лопе с женой поселился в Валенсии, старинном городе, утопающем в апельсиновых садах. Здесь помимо фруктовых садов расцветало и сценическое искусство, и издательское дело. Лопе находит общий язык с молодыми драматургами и пишет романы, которые распространяются по всей стране и за границей. Молодой поэт быстро завоевал любовь зрителей, стал поистине народным кумиром.

Восхищение им перешло в обожание, по¬клонники буквально не давали ему прохода. Стоило Лопе де Вега появиться на улице, как его сразу окружала толпа, женщины выходили на балконы, приветственно махали платочками и, пока не видели мужья, дарили поэту многообещающие взгляды.

Срок ссылки за пределы Кастилии был милостиво сокращён, и, получив весьма почётную должность секретаря герцога де Альба, в начале 90-х годов Лопе перебирается в Толедо, а затем в имение Альба де Тормес, где среди прочих произведений пишет «Учителя танцев». Пьесы его, имевшие небывалый успех, ставили во всех театрах, в том числе и в столичных.

Женитьба не сделала Лопе примерным семьянином и не спасла от жажды новых развлечений и удовольствий. Он продолжал свои прежние похождения и даже вскоре после свадьбы привел в дом «ученицу» по имени Филида! Стоит ли говорить о том, как страдала молодая жена, но бесконечные сцены ревности, устраиваемые ею, ситуации не меняли. Исабель была в отчаянии, и это причиняло поэту немало горя, но не останавливало его.

В одном из романсов он обращался к жене: «Пусть небеса осудят меня на вечные вздохи, если я не обожаю тебя и не питаю отвращения к Филиде». Однако другой романс (и еще несколько стихотворений), посвященный «возлюбленной Филиде», говорит о пламенной любви поэта к «ученице», связь с которой он, впрочем, упорно отрицал.

Давно известно: удача и счастье редко задерживаются у кого-либо в гостях надолго. Не избежал горьких превратностей судьбы и наш герой.
Казалось бы, все у него идет прекрасно. Он вполне обеспеченный человек, успешный драматург, у него свой дом, хорошая должность, жена и даже «ученица».

Но в 1594 году умирает Изабелла. Ее смерть на время заставила тридцатилетнего ловеласа отказаться от распутного образа жизни, но долго горевать он не умел, и вскоре вновь окунулся в негу чувственных наслаждений. Естественно, поэт прежде всего обратил свои взоры на прежнюю возлюбленную — «ученицу» Филиду, связь с которой теперь не было смысла скрывать. Но Филида, увы, перестала отвечать на его ухаживания. Причина этому нам неизвестна. Поэт пришел в отчаяние, что и выразил во многих стихотворениях.

Как дым, фигуру в воздухе почти
Слепивший – а фигура улетела;
Как ветер, что везде шныряет смело,
А сеть расставишь – пустота в сети;

Как пыль, что тучей вьётся на пути,
Но дождь пошёл – и тут же пыль осела;
Как тень, что похищает форму тела,
Но тела нет – и тени не найти,-

Так речи женщин – фальшь в любом ответе;
Прельстятся чем-нибудь – рассудок вон!-
Стыд потеряв, забудут всё на свете.

Непостоянство имя им. Смешон,
Кто верит женщине: лишь дым и ветер,
Лишь пыль и тень – то, в чём уверен он.

(пер. Вл. Резниченко)


В 1595 году Лопе получил, наконец, разрешение вернуться в столицу. В эти годы он работал секретарем у именитых маркизов и герцогов. Он продолжал все так же неустанно и легко творить — именно к этому периоду относится расцвет его драматического творчества.

О, как нехорошо любить притворно!..
Но как забыть, отдав ей больше году,
Свою любовь? Прогонишь в дверь природу,
Она в окно стучится вновь упорно.

Отвергнутой заискивать – позорно,
И верной быть неверному в угоду,-
Необходимо дать себе свободу –
Предмет любви избрать другой проворно.

Увы! Любить без чувства невозможно,
Как ни обманывай себя прилежно,
Тому не выжить, что в основе ложно.

Нет, лучше ждать настойчиво и нежно,
И может быть, от искорки ничтожной
Он вспыхнет вновь, костёр любви мятежной.

(пер. Вл. Пяста)


В Мадриде его подстерегают новые соблазны: из-за прекрасной вдовы доньи Антонии Трильес Лопе вновь едва не попадает в темницу, а весной 1598 года он женится на дочери богатого мясника Хуане де Гуардо. Хуана сумела дать поэту то самое тихое семейное счастье — недаром он воспел свою супругу во многих стихотворениях, а его описания мирной жизни в тихой семейной гавани трогательны и нежны. В этом браке родилось трое детей.

Ещё пятеро детишек, на которых, впрочем, даже дворянское происхождение отца не распространялось, появляются в незаконной семье любвеобильного поэта: в 1599 году сердечные узы связали его с красавицей актрисой Микаэлой де Лухан, воспетой им в стихах под именем Камилы Лусинды.

Любовь – иных даров я не припас
Для вас, Лусинда; я не ждал годами
Иной отрады, кроме встречи с вами,
Иного солнца, кроме ваших глаз.

Жить – значит к вам стремиться каждый час,
Счастливым быть – вас видеть временами,
Поэтом стать – восславить вас стихами,
Стать Геростратом – уничтожить вас.

Так пусть возносят вас перо и слово
К высотам, полным дивного сиянья,
Где ангелы витают в облаках!

Вблизи великолепия такого
Мои печали, песни и страданья
Останутся нетленными в веках.

(пер. Вл. Резниченко)


Лопе разрывался между двумя домами, поселяясь то в столице, то в Толедо. В 1610 году он окончательно переезжает в Мадрид, в дом на улице Франкос неподалеку от Прадо, являющийся ныне музеем. Здесь Лопе ухаживает за садом, плодоносящим по сей день, и пишет «Дурочку», «Собаку на сене», «Фуэнте Овехуна» и многие другие сочинения.

Но семейное счастье его было очень недолгим. Новые удары судьбы уже ждали его у порога. В 1613 году умер любимый сын Лопе Карлитос, а вскоре умерла и сама Хуана от родов, оставив младенца, девочку Фелициану.

Велико было горе Лопе, и он запечатлел его в одной из поэм.
Столько несчастий за столь короткое время! Напору судьбы противостоял лишь сильный характер Лопе де Вега, но и он уже изне¬могал в неравной борьбе. И тогда, как ревностный католик, поэт, считая свои беды Божьим наказанием за грехи, принял решение искупить эти грехи бескорыстной службой святой Церкви.

Ещё в 1609 году Лопе де Вега получил звание «добровольного слуги инквизиции», а сейчас, в январе 1614-го года принял сан священника. Одновременно он продолжал оставаться и секретарём герцога де Сесса, играя при нём роль, схожую с той, которую будет играть Сирано в одноимённой драме Ростана. Бездарный герцог поручает своему гениальному секретарю писать от его имени письма светским красавицам. Красавицы были покорены вдохновенными письмами и неизвестно, что сыграло большую роль – галантность и титулы герцога или страстный слог поэта.

Зачатье – грех, рожденье – муки боли,
Жизнь – смертный бой, смерть – завершенье краха,
За человеком – червь и горстка праха,
А за червём – лишь пыль да ветер в поле.

И ветер – тлен, и труд наш – пыль, не боле,
Краса – цветок, а власть – опора страха,
И слава – ложь, где мысли нет размаха,
И воля к мысли ложна поневоле.

К чему бороться с бурей ежечасно,
Раз всё равно изловит бездна в сети?
Хиреть в мечтах, спасенья чаять страстно,

Людской хвалы искать на этом свете,
К бессмертью льнуть, коль забытьё всевластно
И в час отъезда строить на столетье?

(пер. Н. Ванханен)


Духовный сан Лопе де Вега должен был прекратить любовные похождения стареющего поэта, но… победить свою натуру он так и не смог, и все еще тешил себя надеждой, что «на закат печальный блеснет любовь улыбкою прощальной».

Итак, в январе 1614 года он стал священником, а в марте уже «освятил» свой духовный сан в Толедо, поселившись там у красавицы-актрисы Иеронимы де Бургос... В мае того же года он служил в Мадриде свою первую обедню, в июле отправился вслед за Иеронимой в Валенсию, а когда через несколько месяцев вернулся в Мадрид, его отправили на новую важную должность в епископство Толедо. Казалось бы, тут о любовных похождениях нельзя было и думать, тем более что возраст уже был не тот. Но Лопе не унялся. Он внимательно следил между мессами за нежными представительницами прекрасного пола, пуская в ход всю силу своего таланта и обаяние славы, чтобы захватить какую-нибудь из них в свои сети. К этому именно времени и относится его роман с Мартой де Наварес-Сантохо, послуживший некоторым образом лебединой песней в бесконечном ряду эротических похождений знаменитого поэта.

Встретился он с ней в 1616 году. Это была замечательно красивая женщина двадцати шести лет, невысокого роста, с удивительно белым лицом, вьющимися волосами, длинными ресницами и глубокими, как море, глазами цвета морской волны, веселая, грациозная, умная, любившая поэзию. Вега влюбился в нее с первого взгляда, несмотря на свои пятьдесят четыре года.

А ведь жена при старом муже —
Что плющ, повисший на ветвях:
Когда раскидистому клену
Он обовьет и ствол и крону,
Он юн и свеж, а клен зачах.


Что более всего удивительно, сама Марта тоже полюбила поэта, окруженного ореолом неслыханной славы. Марта понимала и ценила поэзию, сама писала стихи и играла на различных музыкальных инструментах, что, несомненно, объединяло любовников. Марта с тринадцати лет была замужем за богатым крестьянином Аялой, но это не было препятствием в ее любви к Лопе де Вега, который был изящен, ласков, и так хорошо умел закрадываться в душу любимой женщины. Марта не могла не видеть разницы между грубым, алчным, необразованным Аялой, и культурным, обходительным Лопе де Вега.

«Давно известно — меж неравных не уживается любовь».
Словом, между Лопе и Мартой завязался роман с обманутым мужем в качестве третьего лица, что было совсем не трудно, так как муж часто отлучался на долгое время в горы, где у него были виноградники. От связи с поэтом у Марты родилась девочка, которую, однако, муж, не колеблясь, признал своей. Так продолжалось некоторое время. Когда муж уезжал, Лопе де Вега являлся к своей возлюбленной, а по его возвращении уступал ему место, терзаемый, конечно, ревностью и негодованием. Но однажды муж застал влюбленных на месте преступления. «Глаза ревнивцев, повторяю это, опаснее любой другой напасти».

Лопе вынужден был бежать, а Марта подверглась побоям. Она начала хлопотать о разводе, что еще больше озлобило её мужа, и он стал вымещать свой гнев на Лопе де Вега, то обвиняя его в краже, то приставая на улице к его дочери. Дошло до скандала, что отразилось и на литературной деятельности поэта. При дворе его стали порицать, в театре освистали его пьесу. К счастью, муж Марты вскоре умер после того, как узнал, что дело о разводе решено в пользу его жены. Лопе мог опять считать себя на вершине блаженства. Он воспевает Марту под именем Амариллис и посвящает ей «Валенсианскую вдову».

Пленённый, Амариллис,
Твоею красотой,
Любовью не посмел бы
Я свой назвать восторг.
Возвышенный твой разум
С душевной чистотой,-
Вот от чего зажёгся
Любви моей огонь.
Не думай, что случайной
Я прихотью влеком,
К тебе неотвратимо
Я приведён судьбой.
Нет у меня надежды,
Утратил я её
И,- безутешный странник,-
Утратил я покой.
Я слышу отовсюду,
Что сладостна любовь,
Но страх меня объемлет
Перед твоей красой.
Страсть и благоговенье
Порождены тобой,
Два столь враждебных чувства
Сливаются в одно.
Ужель возможно это,
И в существе моём
Ты разжигаешь битву
Меж плотью и душой?
Могу ли я отречься
От красоты такой?
Могу ли, созерцая,
Не возжелать её?
Но в спор душа вступает,
Гоня желанья прочь,
О чистоте любимой
Напоминает вновь.
Чтобы меня не ранил
Твой оскорблённый взор,
К тебе я прикасаюсь
Лишь робкою мечтой.
И всё же дерзновеньем
Я собственным смущён:
Ничтожный, я пленился
Небесною звездой.
Внемли же, Амариллис,-
Молчать, увы, невмочь,
Хочу излить я в песне
Тоску мою и боль.

(пер. М. Донского)


Любовники поселились вместе. Теперь ничто не мешало Лопе жениться на Марте. Но что-то было уже не так, и совместная жизнь у них не получилась. Возможно, Марта мечтала об уютном семейном гнездышке, рожала детей своему знаменитому мужу, но Лопе мало интересовался семьей, зато он не уставал скакать из постели одной молоденькой актрисы в постель другой. Он был одержим идеей «распробовать» всё в саду наслаждений, несмотря на то, что многие плоды предназначались для кого-то другого. До Марты начали доходить слухи, которым она вначале отказывалась верить, а потом они ее буквально задавили. В результате почтенная матрона после долгой болезни ослепла, а через некоторое время сошла с ума и скончалась в 1632 году.

А несчастья продолжали преследовать Лопе. Его дочь Марчелла, не будучи в состоянии перенести поведение отца, поступила в монастырь. Единственный повзрослевший сын Лопе, которого назвали в честь деда Феликс, перенявший авантюрный характер Лопе, отправился в далекую экспедицию с ловцами жемчуга и погиб во время кораблекрушения. Младшая дочь, Антония Клара, тайно убежала с одним придворным (по другим данным, её похитили и изнасиловали).

Жадный искатель любви и приключений, обогащавших его сюжетами и жизненными коллизиями, неуемный авантюрист, счастливо избегавший, казалось бы, неминуемой расправы, неудавшийся воин, так и не сделавший ни одного выстрела по врагу, распутный монах, бичевавший себя до крови и отказывавшийся от пищи в надежде искупления грехов — Лопе де Вега до последнего мига своей жизни оставался верен своему главному предназначению — творить. За четыре дня до смерти великий испанец закончил поэму «Золотой лев» — произведение грандиозное, замечательное по силе, гармоничности и прелести стиха.

…Любовь, сопровождавшая писателя многие годы, возможно, не была той любовью романтика, о которой поют серенады под окнами утонченной дамы. Но без этой любви, ставшей для него Музой, возможно, и не было бы замечательных произведений, которыми мы сегодня восхищаемся.
Костер любовных страстей в душе Лопе де Вега угас, но даже тлеющие угли воспоминаний о былом подогревали до последнего мгновения творческий пыл этого человека, посвятившего себя искусству и любви — и до последнего мгно-вения рядом с состарившимся Поэтом оставалась его вечно молодая Муза!

Так закончились любовные похождения великого поэта.
Так судьба с лихвой отплатила тому, кого еще несколько десятилетий назад готова была носить на руках. И он, тяжело больной, метался в жару и горько сожалел о том, что прожил свою жизнь именно так. В конце жизни Лопе де Вега замучили угрызения совести…

Когда, устав от долгого хожденья,
Я озираю пройденный мой путь,-
Мне дивно, что, блуждая как-нибудь,
Свои постиг я заблужденья.

Когда гляжу, в каком пренебреженье
Был разум мой, его святая суть,-
Я сознаю, что бездны ускользнуть
Мне помогла лишь милость провиденья.

Сквозь хитрый лабиринт я был влеком,
Доверясь нити жизни, столь непрочной,
И к вечеру изверился во всём.

Ты тьму рассеял, Свете непорочный,
Обман исчез, прозрел я в час урочный,
Заблудший разум отыскал свой дом.

(пер. М. Квятковской)


27 августа 1635 года Лопе де Вега скончался в возрасте 72 лет, и его смерть превратилась во всенародный траур. Улицы Мадрида запрудили толпы народа. Везде служили панихиды, поэты писали скорбные стихи, знаменитейшие проповедники выступали с надгробными речами, к церкви святого Себастьяна двигалась огромная похоронная процессия. Мадрид, и не только Мадрид - весь испанский народ хоронил своего любимца, "чудо природы", "феникса среди писателей", величайшего национального драматурга Лопе де Вега. В этой огромной манифестации любви и скорби не принимали участие лишь высшая знать и король. Не принимали потому, что почти 2000 пьес и 21 том произведений Лопе, исполненных жизнерадостности и любви к человеку, были пронизаны не верноподданническими чувствами к короне, а верой в свой народ, в его силу и будущее.

Этот человек был действительно подлинным чудом природы. Принадлежа к великой фаланге титанов Возрождения и живя интересами своего времени, он сумел охватить все важнейшие проблемы своего времени - политические, нравственные и бытовые. В центре исторических драм он с поразительной смелостью поставил простого человека. В комедиях "плаща и шпаги" Лопе де Вега раскрыл богатство внутреннего мира своих героев, прославил силу настоящей любви. И он создал богатейшую галерею художественных образов - ярких, незыблемых, прошедших испытание временем и поныне оставшихся живыми.
Творчество Лопе де Вега по праву вошло в золотой фонд мировой культуры, а его пьесы и стихи давно разошлись на цитаты.

Нет! Никогда не умирает тот,
Чья жизнь прошла светло и беспорочно,
Чья память незабвенная живет,
В сердцах людей укоренившись прочно.


Список использованной литературы:

Артамонов, С.Д. История зарубежной литературы ХVII-XVIII веков. М., 1988, с.36-69.
История западноевропейского театра. Т.1. М., 1956, с.296-330.
Силюнас, В. Драмы и комедии Лопе де Вега // Лопе де Вега. Драмы и комедии. М., 1991, с.5-16.
Цисарж, Я. Великие писатели-драматурги. М., 1998, с.16-17.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Сб Сен 22, 2012 7:25 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Маргарет Митчелл

(1900-1949)

Миллионы женщин вот уже почти 80 лет восхищаются героями книги "Унесенные ветром" - влюбляются в рокового мужчину Ретта Батлера, сопереживают стойкой Скарлетт О'Хара. Нам кажется, что это реальные люди, жившие много лет назад. Но появились они на свет благодаря американской писательнице Маргарет Митчелл...

Давайте же попробуем выяснить, какой она была, эта удивительная женщина, создавшая свой, уникальный мир воинственных мужчин и элегантных женщин, так непохожий на наш с вами мир.

Мы попробуем ответить на множество непростых вопросов.
Что за бес жил в хорошенькой девочке Пэгги Митчелл в детстве?
Почему ее поведение казалось асоциальным в подростковом возрасте? Почему первый её брак получился комом и продержался всего 10 месяцев? Наговаривала ли она на себя, олицетворяя свой образ с образами тех «крутых» женщин, про которых священники говорят, что к тридцати годам они попадут либо на виселицу, либо в ад? Или это было правдой?
Отчего ее бабушка Стивенс на глазах у всей родни бросила фразу: «У меня больше нет внучки!»
Правда ли, что работа над романом продолжалась 10 лет, а первую главу писательница переписывала ровно 60 раз?
Откуда взялось такое странное название и почему, несмотря на получение литературной премии, большинство критиков восприняло роман лишь как творение скучающей безвестной домохозяйки?
Известно, что актер Кларк Гейбл, исполнитель роли Ретта Батлера, главного героя романа Митчелл, сказал об авторе: «Такой обворожительной женщины я не встречал никогда в своей жизни».
Почему же после выхода романа в свет Маргарет Митчелл, общительная и жизнелюбивая женщина, замкнулась в себе, перестала давать интервью, не отвечала на звонки и не подписывала автографов?
Почему Митчелл не хотела изменить финал романа, хотя все рецензенты ее книги на этом упорно настаивали?
Зачем газетчики одним мановением пера превращали её то в алкоголичку, то писали о том, что у нее деревянная нога, то сообщали, что нашумевший роман списан с дневника родной бабушки Митчелл или с произведений Голсуорси и Толстого?
На каком основании автора обвиняли в плагиате?
И почему Митчелл просила издателя свернуть продажу книги, а когда это не вышло, пустилась в бега и уехала из любимой Атланты в какую-то глушь, где ей было очень неуютно?
Правда ли, что писательница умерла не своей смертью?
И почему ее муж и издатель Джон Марш после её смерти уничтожил все ее рукописи, вплоть до последнего листочка?..

Итак…

Маргарет Маннерлин Митчелл родилась в самом конце 19-го века - 8 ноября 1900 года в богатой семье в Атланте - столице штата Джорджия – том самом городе, в котором происходят многие события романа. «Сердце американского Юга» - так еще называют этот город. Благодаря Маргарет Митчелл он теперь известен во всех уголках земли.

Родословная Маргарет очень похожа на историю семьи ее героини - Скарлетт. Ее кровь представляла собой изысканную смесь ирландской крови по отцовской линии и французской - по линии матери. Оба её деда участвовали в гражданской войне между Севером и Югом (1861-1865), на фоне которой разворачиваются события "Унесенных ветром", на стороне южан. Они сохранили массу интересных историй того времени - о героизме и трусости, о военных действиях и нелёгком быте и, конечно, о людях. Эти-то истории вечерами у камина и рассказывали Митчеллы. А дети - Маргарет и ее брат Стивен - слушали, впитывая каждое слово.

Родители Маргарет были весьма состоятельными людьми, принадлежали к знатной южной аристократии. Отца звали Юджин, он был адвокатом, владельцем юридической компании, специалистом по недвижимости, а также председателем местного исторического общества. Он занимался изучением истории гражданской войны и рассказывал детям множество интересных историй о прошлом страны. В юности, правда, мечтал о писательской карьере, но разве это занятие для мужчины?..

Мать - Мейбелл - выпускница лучшего из канадских колледжей, - отказалась от карьеры в медицине ради детей и домашнего хозяйства. Она была во всех смыслах леди и мечтала дать дочери блестящее образование - особенно литературное. Она была одной из первых леди Атланты, участницей всевозможных благотворительных обществ и активной суфражисткой – приверженкой ранней разновидности феминизма. Типичная богатая южанка, она проводила время на балах и званых обедах, командовала слугами и семьей.

От матери Маргарет унаследовала бурный темперамент и рыжую шевелюру. Еще в трехлетнем возрасте Маргарет очень любила смотреть, как старший брат катается по двору на своем мустанге. Однажды Пегги (так её называли в семье) изрядно озябла, стоя на веранде и наблюдая за братом и, забежав в дом, встала прямо на решётку обогревателя, под которой горел огонь… Юбки на девочке загорелись. Из-за полученных ожогов Пегги пришлось на время обрядиться в штаны, как мальчику. Но, когда ожоги прошли, она продолжала при первой же возможности надевать брюки – до того ей понравилось ощущение свободы: можно было бегать, ездить верхом, лазить через заборы и по деревьям. Разве в платье подобное возможно?

Будучи сторонницей строгого классического образования, мать буквально заставляла Маргарет читать книги, вошедшие в золотой фонд мировой литературы - Шекспира, Диккенса и других. Система обучения была нестандартной - за прочтение шекспировской пьесы Пегги получала 5 центов, за томик Диккенса - 10, Ницше, Кант и Дарвин оценивались в целых 15!

Но в 12 лет Маргарет посчитала себя уже взрослой и принялась демонстративно читать любовные и приключенческие романы вместо шедевров мировой литературы.

Учиться в школе Маргарет тоже поначалу не пожелала, поскольку ей категорически не нравилось заниматься математикой. Только строгое внушение мамы Мэйбелл - «В будущем ничего не будет иметь значения, кроме твоих знаний и того, что ты умеешь делать собственными руками!» - заставило Маргарет продолжать учиться. Мэйбелл Митчелл хорошо понимала, как важно для женщины получить образование и сумела убедить в этом дочь.

Писать рассказы и пьесы Маргарет начала с девяти лет, тайком от матери. Писала она в основном об экзотических странах (в том числе о России) для школьного театра. А еще любила танцевать и ездить верхом. Днём всё время проводила во дворе, где у неё был собственный маленький зоопарк с утками, собаками, кошками, черепахами и даже парой подаренных отцом аллигаторов.

Позже Маргарет увлеклась кинематографом. Ловко перенимая повадки киношных героинь, юная красотка кружила головы местным парням, в особенности солдатам из военного лагеря неподалёку.
Непонятно, что за бес жил в хорошенькой девочке, но ей доставляло истинное удовольствие изводить свою бедную матушку асоциальным поведением, То она принималась ковырять в носу прямо во время семейного обеда, то огрызалась без повода, а однажды умудрилась разукрасить свою спальню неприличными картинками, вырезанными из журналов, - где она только их взяла?!

В семнадцатилетнем возрасте Маргарет написала в дневнике, что, если бы она родилась парнем, то непременно поступила бы в военное училище. Но в те времена девушек в армию не брали.

Немало сил потратила Мейбелл на то, чтобы отправить дочь в колледж, - Маргарет упиралась до последнего. Она вообще больше не хотела учиться. И всё же ей пришлось сперва поступить в семинарию, а затем - осенью 1918 года - уехать в колледж Смита в Нортгемптоне (Массачусетс).

Маргарет не интересовалась занятиями, по всем предметам имела оценки весьма средние, хотя у нее была мечта - поехать на стажировку в Австрию, к Зигмунду Фрейду.

Больше всего девушку занимали развлечения. Ведь она впервые оказалась совсем одна, без родительского присмотра! Единственная из всех своих сокурсниц, Пегги смачно ругалась, курила, стряхивая пепел на свои богато расшитые наряды, и открыто критиковала религию - и католицизм матери, и протестантизм отца...

Ненавистная учеба оборвалась в середине первого же года обучения, в 1919 году - Мейбелл тяжело заболела и умерла от гриппа за день до приезда дочери. Девушка вернулась в Атланту, на прославленную ею Персиковую улицу, чтобы стать полновластной хозяйкой своего большого дома. Потрясение от внезапной смерти матери не наставило Пегги на путь истинный. Она продолжала «отрываться по-полной». Став хозяйкой в доме, она ничем не напоминала типичных представительниц рода Митчелл или рода Стивенс (материнская линия).

Саму себя в то время она описывала так: «Одна из тех «крутых» женщин с короткими стрижками и короткими юбками, про которых священники говорят, что к тридцати годам они попадут либо на виселицу, либо в ад».

Общественность была в шоке, когда на благотворительном балу она исполнила танец апачей. Справедливости ради стоит отметить, что благотворительность как таковая её интересовала мало.
Молодая, красивая, остроумная, богатая, она была окружена огромным количеством поклонников - совсем как Скарлетт O'Хара. Поклонников и возлюбленных она меняла, как перчатки. Однажды она была обручена сразу с пятью кавалерами!

Не желала она чопорно председательствовать и на званых ужинах, равно как не собиралась замуж за «приличного» молодого человека из «достойной» семьи. Это же скучно!

Ей нравилось дружить со слугами и раздаривать им свои и отцовские вещи, порой недешёвые, на что семья ещё как-то закрывала глаза, но вот «Манифест феминисток» стал последней каплей в чаше их терпения.

Когда Маргарет под собственным именем напечатала этот манифест в одной из местных газет, да еще и сфотографировалась в «совершенно неприличном виде» - в мужском сюртуке и рубашке, ковбойских сапогах и шляпе, бабушка Стивенс на глазах у всей родни бросила этот снимок в камин со словами: «У меня больше нет внучки!»

Трудно поверить, глядя на более поздние фотографии Маргарет, что в юности она была первой красавицей Атланты. Но так и было! Точно известно, что в 1920-1923 годы ей было сделано около 40 предложений руки и сердца, и всех своих «женихов» Пегги заносила в специальный альбом с указанием времени назначенного свидания. Каждый обожатель обязан был ждать своей очереди. Всё это были невинные забавы, флирт чистой воды.

Но в 1922 году Маргарет по-настоящему влюбилась. Ее избранником стал красавец Беррьен Апшоу по прозвищу Ред (вероятно, потому, что был рыжим) – высокий, широкоплечий мужчина с репутацией «обаятельного разгильдяя». Он был наследником родовитой «южной» семьи. Казалось, они идеально подходят друг другу. Беррьен тоже был «без царя в голове» и не любил учиться. Работу менял так же часто, как и любовниц. Маргарет очаровало практически полное отсутствие приличий и манер у её жениха: Беррьен мог заявиться босиком на светский прием…

Конечно, родственники настояли на традиционной свадьбе: невесту одели в белое платье с длинным шлейфом, жениха – в белый костюм с галстуком. Но Маргарет и здесь показала себя. Входя в церковь, она держала в руках не традиционный букет из белых лилий (а традиции в те времена соблюдались очень тщательно!), а огромный букетище из ярко-красных роз… Сегодня это выглядело бы абсолютно нормальным, тогда же все газеты на следующий день писали: «Никогда ещё Атланта не видывала подобного!»

Поначалу отношения Маргарет с мужем складывались отлично - он старался развеселить жену, постоянно придумывал развлечения - водил ее в подпольные игорные дома, которые Пегги обожала, внезапно увозил ее в Нью-Йорк, Мексику, Гонолулу… Наверное, о такой жизни она всегда и мечтала. Но...

Страстная любовь быстро обернулaсь такими же страстными ссорами. Апшоу был не дурак выпить и подраться, иной раз и с собственной женой. Он частенько бил Маргарет. А однажды Маргарет застала его с другой - и тотчас он был вычеркнут из её жизни. Маргарет, не задумываясь, подала на развод. Брак протянул 10 месяцев, и из всего рода Митчелл-Стивенс Пегги стала первой «разведёнкой». Об этом ещё много лет спустя продолжали судачить её родственники: девушки этого круга в то время не могли позволить скомпрометировать себя разводом. В начале ХХ века развод в южных штатах Америки был нонсенсом. Но девушку не испугали ни молва, ни судебные проволочки, ни бюрократические препоны. Более того, в 1924 году она вернула себе и девичью фамилию.

Сразу после развода она пришла к главному редактору газеты «Атланта Джорнэл» Ангусу Перкерсону и нанялась на работу репортером - писала эссе и очерки на исторические темы. Подписывалась просто - «Пегги».

И вновь своим поступком Митчелл перевернула все с ног на голову - ведь до сих пор, особенно в консервативной Атланте, журналистика была исключительно мужской профессией!

Материалы Пегги были написаны блестящим отточенным языком, всё своё время и силы она отдавала работе. Фактически переселилась в редакцию, в покосившееся здание, а её друзьями стали циничные, амбициозные, отчаянные коллеги-журналисты. За три года работы в газете Митчелл написала более двухсот статей, очерков и рецензий. Она бывала в таких местах, о которых экзальтированные аристократки даже и помыслить не могли. Например, три вечера подряд она встречалась с девицами из дома терпимости, при этом раздарила им столовое серебро и все свои теплые шали - чтобы не так зябко было поджидать клиентов. Маргарет даже завоевала прозвище «золотого пера» газеты.

Вторым мужем Маргарет в 1925 году стал Джон Марш – давний поклонник, влюблённый в неё уже много лет. Маргарет познакомилась с ним в то же время, что и с Редом Апшоу. Как он смог пробиться к ней через кутерьму её жизни - воистину загадка!

Джон происходил из семьи небогатых фермеров, отличался мягкостью характера, тучностью и склонностью к ипохондрии. Чтобы сделать предложение девушке своей мечты, он выбрал самый неподходящий день - сразу после того, как ей вырезали аппендицит, всего через три месяца после её развода с Апшоу.

По своим внешним данным он не мог сравниться с красавцем Апшоу, но зато дарил Маргарет заботу, любовь и спокойную жизнь.

Ради семьи Джон бросил высокооплачиваемую работу в Вашингтоне и переехал в Атланту. Свадьбу назначили на День святого Валентина. А за две недели до торжества Марш неожиданно заболел и впал в состояние, близкое к коме. И Маргарет пришлось после работы приезжать в больницу и допоздна ухаживать за женихом. Стараниями возлюбленной Джон поправился.

Они поженились 4 июля 1925 года и сразу же поселились в крошечной подвальной квартирке. Денег на что-то лучшее у них не было, а помощь отца Пегги гордо отвергла.

Она по-прежнему много работала, а в остальное время заботилась о муже. Его постоянно что-то тревожило - то приступы удушья, то боли и ломота в суставах. Врачи серьёзных нарушений не находили и склонялись к тому, что причина недомоганий - расшатанные нервы. Иногда из-за внезапных приступов мужа ей приходилось самой садиться за руль автомобиля - а она страшно боялась водить авто! - и везти его в клинику. Надо сказать, что по большому счёту счастья это замужество Маргарет не принесло. Джон очень сильно подавлял её своими проблемами со здоровьем и своей унылостью.

Жизнерадостность Маргарет заметно поблекла - постоянная больничная обстановка в собственном доме, да бесконечные разговоры об анализах и рентгенограммах оптимизма не добавляли. Фактически она превратилась в сиделку при собственном муже. Одна из подруг даже говорила, что Джон сделал из Маргарет не просто сиделку, но грелку для своих ног. При всём при том, Джон Марш умудрялся работать и приносить в семью определённый доход.

Еще год Маргарет проработала в редакции, но потом звёзды сошлись так, что ей пришлось забыть о профессии репортера навсегда - во-первых, муж получил повышение и пожелал теперь, чтоб жена всегда была рядом, во-вторых, в тот год Маргарет, спеша к мужу в больницу, оступилась, неудачно упала и сломала ногу. А через короткое время, не усев полностью оправиться от травмы, она поскользнулась, снова по пути в больницу, упала и сломала позвоночник. Целый год она практически не могла ходить! Какая уж тут работа! Так и начала постепенно превращаться в домохозяйку, живя с супругом неподалёку от родной Персиковой улицы. Переломы её со временем срослись, но начался тяжелый артрит.

Но зато теперь, когда она стала домохозяйкой, выяснилось, что у неё множество свободного времени, которое некуда девать. Конечно, начищать вилки-ложки и поливать цветочки - это было не для Маргарет. Она вновь принялась писать, и отныне их с Маршем дом от пола до потолка был завален какими-то бумажками. Джон очень поддерживал жену в её литературных упражнениях, даже подарил ей подержанную печатную машинку, но скорее не потому, что видел в ней большого писателя, а просто потому, что литература приносила ей огромное удовлетворение. И Маргарет решила написать большой роман. «Роман эпохи джаза», - почему-то именно так называл Джон Марш произведение, которое втайне от всех писала его жена.

В детстве Маргарет слышала множество рассказов своей бабушки, Анни Фицжеральд Стивенс, о войне южных и северных американских штатов, о солдатах-янки и воинах-конфедератах… Бабушка попадала во многие удивительные ситуации, с которыми пришлось столкнуться и Скарлетт О'Хара. Мать показывала ей обгорелые печные трубы и пустыри – следы исчезнувших в войну семейств. Предки Маргарет с обеих сторон были ветеранами этой войны. Все эти рассказы сами собой укладывались в наброски для будущего романа. А в центре повествования обязательно должна была находиться героиня…

Конечно, для написания такого огромного эпического полотна требовалось множество литературных и исторических источников. И Маргарет проводилa целые дни в библиотеках, выписывая различные факты, уточняя даты и проверяя информацию.

С 1926 по 1933 год Маргарет писала свою книгу, абсолютно не будучи уверенной в своём творении. Эпизоды будущей книги появлялись случайно, бессистемно и лишь затем собирались воедино.

Напечатанные страницы она прятала и не показывала даже мужу. Ей казалось, что она занимается «любительской чепухой», а плохое самочувствие накладывало свой отпечаток на рукопись: не случайно она начала роман с последней главы, с развязки, с трагического финала: разрыва отношений Скарлетт и Ретта Батлера. Кстати, в дальнейшем Маргарет наотрез отказала издателям в просьбе изменить концовку романа – ведь, по её замыслу, именно на этой сцене расставания и держалась вся история… И здесь же – бесконечно цитируемая тысячами женщин по всему свету фраза: «Я не буду думать об этом сейчас… я подумаю об этом завтра!»

Попадают мужчины всегда
Под твои несравненные чары.
Над тобою не властны года,
Превосходная Скарлетт О’Хара!

Где любовь в нашей женской Судьбе?
Где мечты, унесённые ветром?
Говорю, подражая тебе:
-Я подумаю завтра об этом…
(Ирина Яненсон. Скарлетт О’Хара)


К 1933 году Маргарет практически завершила свой роман… и спрятала его среди кипы журналов и прочей макулатуры. Своему творению Маргарет предварительно, про себя, дала название «Завтра - другой день». Наверное, роман так и сгинул бы на пыльных антресолях, если бы не счастливый случай.

Спустя два года в Атланту приехал Гарольд Лэтэм, редактор крупнейшего американского издательского дома «Макмиллан», путешествовавший по стране в поисках новых литературных талантов и интересных рукописей. Но удача ему не улыбалась. Наконец в Атланте он повстречал свою старую знакомую - Лоис Коул, которая к тому же была близкой подругой Маргарет Митчелл (настолько близкой, что, по крайней мере, была в курсе её писательского хобби). Она-то и рассказала Гарольду о женщине, которая «строчит» на машинке нечто, судя по всему, грандиозное. Лоис организовала обед, на котором Лэтем познакомился с Маргарет и, улучив момент, смог заговорить с ней о книге. Сперва та очень рассердилась, потом заявила, что вовсе ничего не пишет, но позже всё-таки призналась, что роман есть, но она не собирается его публиковать. «Надо же, а я думал, что вы – писательница…», - хмыкнул редактор. Лоис долго уговаривала Маргарет отдать ему рукопись… Несколько дней Маргарет была в смятении, наконец, уже перед отъездом Лэтема, прибежала к нему в гостиницу с охапкой бумаг: «Берите, пока я не передумала!»

Но даже тогда она не была уверена в правильности своего решения. Ей всё время чудилось, что она опозорится на всю страну, если роман напечатают.

Едва разместившись в купе, редактор принялся читать - и уже не мог оторваться. Лишь один раз на остановке он вышел, чтобы отправить телеграмму издателю - нашёл шедевр! Однако в Нью-Йорке его ждала другая телеграмма, от миссис Митчелл: «Верните рукопись я передумала!» Но вместо книги было решено отправить в Атланту чек на 5000 долларов и контракт. Маргарет долго ещё сопротивлялась, но, в конце концов, смирилась и согласилась на публикацию романа.

А впереди ждала ещё кропотливая редакторская работа. Митчелл еще раз основательно проработала весь текст романа, особенное внимание обращая на исторические детали и даты.

Окончательный, 60-й (!) по счету вариант первой главы был написан лишь в декабре 1935 года. Тогда же появилось новое название - «Унесённые ветром» - это строка из стихотворения Горация в переложении Эрнеста Даусона «Цинара»: "Я забыл многое, Цинара; унесённый ветром, затерялся в толпе аромат этих роз"...

Но до самого последнего момента оставалась без имени главная героиня - его придумали уже в издательстве, а до тех пор она успела побыть Пэнси, Робин и Сторм.

«В американской литературе ХХ века нет более живого характера, чем Скарлетт О’Хара» - так говорят статьи. – «Чтобы человек перешагнул за обложку книги и пошёл по стране, заставляя трепетать за свою судьбу - второго такого не сыскать»…

Образ Скарлетт действительно оказался близок миллионам читательниц. Зеленоглазая красавица с ирландскими корнями, капризная и своенравная, но при этом – сильная и отчаянная, готовая найти выход из любой ситуации, не сломленная ни любовными неудачами, ни смертью родителей, ни ужасами войны… Перипетии отношений Скарлетт с её мужчинами на фоне исторических «декораций» мало кого оставили равнодушными. «Она не сумела понять ни одного из двух мужчин, которых любила, и вот теперь потеряла обоих» - такова была главная фраза последней главы, которую написала Маргарет Митчелл, начиная свой роман…

Рецензенты рекомендовали автору изменить концовку - нельзя же, чтобы Батлер уходил вот так, бесповоротно! Маргарет настаивала: «Я изменю всё, что пожелаете, но только не финал!».

Собственно, тут она была права. Открытый финал оставляет простор для мысли. Вот почему до сих пор поклонники Митчелл делятся практически поровну - на тех, кто думает, что Ретт ушел навсегда, и тех, кто уверен, что Скарлетт удастся его вернуть.

Роман «Унесённые ветром» впервые увидел свет 30 июня 1936 года. Он сразу же стал бестселлером. В первый же день выхода книги было продано более чем 50 тысяч экземпляров. За год книгу переиздали 31 раз, а в первые три года – 48 раз.

Маргарет очень серьезно принимала участие в шумной рекламной кампании, контролировала продажи, издания на других языках, отслеживала отчисления. В первый же год она заработала 3 миллиона долларов.

По сей день вокруг героев книги и их прототипов не утихает множество споров. Некоторые полагают, что в образе Скарлетт отражены многие черты самой Митчелл, а Ретт Батлер имеет много общего с её первым мужем. Митчелл яростно опровергала эти предположения. Особенно её бесило то, что Скарлетт становилась с каждым днем всё популярнее. На вопросы репортёров, не списала ли она главную героиню с себя, Маргарет резко отвечала: «Скарлетт – проститутка, я – нет!». И поясняла: «Я старалась описать далеко не восхитительную женщину, о которой можно сказать мало хорошего… я нахожу нелепым и смешным, что мисс О’Хара стала чем-то вроде национальной героини, я думаю, что это очень скверно для морального и умственного состояния нации – если нация способна аплодировать и увлекаться женщиной, которая вела себя подобным образом».

Но всё же Скарлетт несла в себе особую философию жизнестойкости и жизнелюбия и именно этим привлекала к себе сердца поклонников. Странным образом героиня романа переросла замысел писательницы.
Популярность романа стремительно набирала обороты. Все – без исключения – американские газеты называли книгу крупнейшим литературным событием. «Гениальная писательница», «талантливейший автор своего поколения», «выдающееся дарование» - это далеко не все эпитеты, которыми награждала Маргарет Митчелл пресса. Через год после выхода роман «Унесённые ветром» стал национальным бестселлером, а еще через год Маргарет Митчелл получила престижнейшую Пулицеровскую премию. Однако, несмотря на столь большой успех, большинство критиков восприняло роман лишь как творение скучающей безвестной домохозяйки. Они говорили, что "значительно число читателей этой книги, но не она сама". Но знаменитый фантаст Герберт Уэллс, например, произнес фразу, выразившую мнение миллионов читателей: "Боюсь, что эта книга написана лучше, чем иная уважаемая классика". Эти слова подтверждает время - спустя 70 лет роман остаётся одним из самых продаваемых в мире.

Несмотря на то, что тиражи романа были просто фантастическими, и доходы Маргарет Митчелл значительно выросли, она оставалась скромным человеком, продолжала носить недорогую одежду и не покупала шикарных автомобилей и особняков. Много средств уходило на лечение: муж Маргарет страдал астмой и болями в желудке; сама Маргарет тоже часто болела.

Переехав с мужем в трёхкомнатную (всего-то!) квартиру, она замкнулась в себе, практически перестала давать интервью, не отвечала на звонки и не раздавала автографы.

Её молчание дало газетам повод для сплетен: то её одним мановением пера превращали в алкоголичку, то писали, что у неё деревянная нога… А ещё сообщали, что нашумевший роман списан с дневника родной бабушки Митчелл. Или с произведений Голсуорси и Толстого.
Кроме того, писательнице досаждали какие-то неадекватные люди. Одна дамочка обвинила Маргарет в плагиате, хотя обвинение строилось на совпадении общеупотребительных слов и выражений - например, «зеркала над камином» и «зеркала в позолоченных рамах и трюмо». Главным же доводом истицы было то, что обе книги - и её, и Митчелл - вышли в серых переплетах.
Ещё один какой-то ненормальный явился однажды к дверям писательницы и потребовал расписку в том, что Мелани родила ребенка от собственного мужа, а не от Батлера…

Писательница оказалась не готова к такой славе. Поэтому написала издателю письмо с просьбой свернуть продажу книги. Беспрецедентный и бесполезный жест.

Впервые Маргарет пришлось пуститься в бега. Она уехала из любимой Атланты в какую-то глушь, где ей было неуютно. И она переживала за мужа - каково-то ему в осаде её поклонников и журналистов! Она отказалась снять о себе фильм, не соглашалась на интервью и на употребление образов романа в рекламных целях (например, мыло «Скарлетт» или мужской несессер «Ретт»), не позволила сделать мюзикл из романа.

Однако, против экранизации Маргарет возражать не стала. Продюсер будущего фильма, Дэвид Сэлзник, приглашал Маргарет в Голливуд, чтобы она поучаствовала в подборе актеров и написании сценария, но Маргарет категорически отказалась. Этим она, надо сказать, просто ошеломила Сэлзника. Еще бы – разве он мог полагать, что в этом мире есть человек, который способен отказаться от голливудской славы?
Права на экранизацию Сэлзник купил за $50 000, но позже, когда успех ленты превзошел все ожидания, он отправил Маргарет еще один чек на такую же сумму.

В 1939 году роман "Унесённые ветром" был экранизирован режиссером Виктором Флемингом. Несмотря на то, что в сценарий фильма вошли далеко не все события и персонажи романа, сам фильм был принят публикой «на ура». Во многом благодаря исключительно удачному подбору актеров. Ретта Батлера сыграл неподражаемый, роковой мужчина Кларк Гейбл. Сам Гейбл не хотел сниматься в этом фильме, утверждая, что эта роль выглядит ужасающе большой и ответственной. Но тем не менее, он решился на этот шаг, о чем не пожалел ни он сам, ни миллионы его поклонников и поклонниц.

Поиск героини был более мучительным - съёмочная группа рассмотрела больше чем 1400 кандидаток. Поиски актрисы на роль Скарлетт продолжались около двух лет. Проблема разрешилась, когда на съёмочной площадке появилась красавица англичанка Вивьен Ли, молодая актриса, очень похожая на Маргарет Митчелл в молодости. Кроме того, она удивительно подходила под описание, которое дала своей героине Маргарет Митчелл: «Широкоскулое, с точёным подбородком, лицо Скарлетт невольно приковывало к себе взгляд. Особенно глаза – чуть раскосые, светло-зелёные, прозрачные, в оправе темных ресниц…»

Хотя писательница часто говорила о том, что настоящей героиней книги является Мелани Гамильтон, а вовсе не взбалмошная и непорядочная Скарлетт, ключевой фигурой фильма всё же стала зеленоглазая красавица.

Интересно, что актриса Барбара О'Нил, сыгравшая мать Скарлетт Эллен, на самом деле была всего на год старше Вивьен Ли.

Лесли Говард, сыгравший героя войны Эшли Уилкиса, являлся военным офицером запаса. Когда началась Вторая Мировая война, он отправился добровольцем на фронт и погиб...

Фильм поражал воображение обилием затраченных средств, количеством людей, снявшихся в нём - 59 актеров и 2400 человек массовки.

Премьера грандиозного фильма состоялась 15 декабря 1939 года в Атланте, и губернатор штата в честь этого события объявил этот день нерабочим! Непосредственно перед премьерой, у входа в зал, Гейбл случайно отдавил ногу какой-то маленькой - 1 м 46 см ростом - женщине в вычурном наряде. Оказалось, это и есть автор «Унесённых ветром»! Она всё же появилась в зале перед началом премьерного показа. К сожалению, больная спина подвела её: выйдя на сцену, Маргарет оступилась и села мимо стула. Сэлзник тут же бросился к ней, помог встать, но настроение было испорчено, ей слышались смешки из зала, и всю презентацию она просидела, опустив глаза в пол. Маргарет даже отказалась выйти к микрофону, чтобы сказать приветственную речь. Она вообще довольно сдержанно отнеслась к успеху фильма, хотя своими глазами видела, что творилось в кинотеатрах и как аплодировали зрители в особенно сильных сценах фильма.

Позже Митчелл говорила, что довольна работой Вивьен Ли и фильмом в целом, но всё же кое-какие замечания сделала. Например, дом в Таре - фамильное гнездо О'Хара - должен быть намного скромнее. Еще как-то раз в шутку она сказала, что роль Ретта лучше удалась бы Граучо Марксу - комическому актеру, известному своими нарисованными «пышными» усами.

"Унесённые ветром" получили восемь "Оскаров", установив тем самым рекорд, продержавшийся до 1958 года, когда девять «Оскаров» получил фильм «Жижи» - музыкальный фильм по одноимённой пьесе Аниты Лос, которая в свою очередь была поставлена по мотивам одноимённого романа Сидони «Колетт».

«Унесённые ветром» стал первым цветным фильмом, выигравшим заветную статуэтку. Фильм и по сей день считается одной из самых кассовых лент в истории кино. Обогнать его по сборам удалось разве что «Титанику». Но, учитывая, что фильм вышел на экраны в 1939 году и до сих пор пользуется успехом, он без сомнения заслужил право называться легендарным. В одном из кинотеатров города Атланты «Унесённые ветром» до сих пор идут в прокате.

Маргарет Митчелл после выхода фильма сталa ещё более популярной и известной личностью. За её автографами выстраивались очереди длиной в квартал. Каждый день к ней приходили сотни писем с советами, выражением восхищения, просьбами. Самая основная из них - написать продолжение романа.

Но Маргарет Митчелл отказывалась от этого, хотя многие издатели готовы были купить новую книгу на любых условиях. Но она только смеялась и с сарказмом говорила, что, конечно же, напишет роман "Принесённые бризом", в котором у всех героев изменятся души и характеры в самую лучшую сторону, и все они погрязнут в ханжестве и глупости.

В чём-то она была права - конечно, многим хотелось бы знать, увенчались ли успехом старания Скарлетт вернуть любовь Ретта Батлера, но продолжения этой книги, написанные другими писателями, кажутся нам чересчур пресными и скучными...

При всём успехе романа и его экранизации, тем не менее, находились и скептики, утверждавшие, что Маргарет Митчелл не является автором романа, что роман писали за неё муж, старший брат, литературные редакторы издательства и пр. Более десяти лет Маргарет Митчелл опровергала слухи и отметала обвинения. Всё это сильно обижало её, поскольку она с детства больше всего на свете боялась обвинений в плагиате. Когда девочке было девять лет, отец сказал ей: «Запомни, Пегги, плагиат – это то же, что и воровство!». Именно поэтому в своём завещании Маргарет распорядилась, чтобы после её смерти остались только те материалы, которые доказывают, что «Унесённые ветром» написаны только ею, и никем больше. Однако, вряд ли Маргарет, когда писала такое завещание, думала, что её близким придётся выполнять её волю гораздо раньше, чем она могла предположить…

11 августа 1949 года Маргарет Митчелл вместе с мужем в очередной раз отправились в кинотеатр. Была у супругов такая традиция – ходить в кино раз или два в неделю. Вот и в этот вечер Маргарет и Джон оставили машину на стоянке и направились через улицу к кинотеатру на Персиковой улице. Когда до тротуара оставалось всего несколько метров, из-за поворота неожиданно на бешеной скорости выскочило такси. Говорят, водитель был пьян и ехал, нарушая все правила. Джон успел увернуться, отскочить из-под колес, а Маргарет – не успела… С тяжелейшими травмами её увезли в больницу. Лучшие врачи страны съехались в Атланту. Сам президент США Гарри Трумэн потребовал, чтобы ему регулярно сообщали о состоянии здоровья Пегги. Однако, ничего нельзя было сделать - спустя пять дней, 16 августа 1949 года, Маргарет Митчелл скончалась, не приходя в сознание, в возрасте всего лишь 49 лет...

Ветер унёс Маргарет Митчелл слишком рано, но её жизнь, мысли, чувства, стремления, переживания остались в миллионах экземпляров книг, живут на киноэкранах и останутся в памяти людей на долгие-долгие годы... Маргарет Митчелл навсегда осталась в истории автором одного, но настоящего бестселлера.

Похоронили Маргарет на Оуклендском кладбище, рядом с могилами родителей и брата. Муж Маргарет, Джон Марш, скончался от сердечного приступа, пережив супругу всего на три года, в 1952 году. Но, незадолго до смерти, он успел выполнить распоряжение Маргарет и уничтожил почти весь её архив – кроме той части, о которой было сказано в завещании. Джон Марш был похоронен рядом с женой…

Трагическая и скоропостижная гибель Маргарет Митчелл не позволила ей написать новых произведений. Поэтому в истории мировой литературы и людской памяти Маргарет навсегда осталась автором «Унесённых ветром». И, вне всяких сомнений, этим романом будет зачитываться ещё не одно поколение читателей, а фильм будет переиздаваться вновь и вновь – на любых носителях, которые появятся в будущем. Несмотря на то, что сама Маргарет писала о романе так: «…это, в сущности, простая история об абсолютно простых людях. Здесь нет изысканного стиля, нет философии, минимум описания, нет грандиозных мыслей, нет скрытых значений, никакой символики, ничего сенсационного – словом, ничего из того, что делало другие романы бестселлерами».

Но все мы знаем, что ничто и никогда не было так близко человеческой душе, как история о простом человеке, так похожем на нас самих. Вероятно, поэтому книга и фильм «Унесённые ветром» будут всегда актуальны. И даже через много лет будут называться классикой и шедеврами мировой литературы и кинематографа.
По своей значимости для мировой литературы роман приравнивается к «Войне и миру» Льва Толстого. Только в США книга была издана 70 раз и переведена на 37 языков мира.

В России первые издания появились в конце 80-х годов, а переиздания продолжаются до сих пор.

Маргарет была против того, чтобы кто-то писал продолжение «Унесённых ветром». Все должно было остаться, как есть. Но права наследования имеют определенный срок, и по истечении его юридические наследники Митчелл уже не могли бороться с неизбежным. «Конкурс на "последнюю главу"» все-таки состоялся. Победительницей стала Александра Рипли с романом «Скарлетт», опубликованном в 1991 году. В этой книге героиня вновь встречается со своим возлюбленным, но, в общем и целом, это уже совсем другая история, другая Скарлетт и другой Ретт - почитать можно, но есть ли смысл?..

Второе ответвление истории появилось в 2001 году и стало предметом судебного разбирательства. Наследники (держатели авторского права) Маргарет Митчелл не санкционировали публикацию книги «Ветер стих» афроамериканской писательницы Элис Рэндалл. Автор этого произведения написала параллельную историю «Унесенных ветром» от лица сводной сестры Скарлетт, рабыни-мулатки Кинары. Федеральный апелляционный суд, однако, отказал истцам в судебном запрете публикации на основании того, что книга была пародией, чья возможность появления защищена в соответствии с Первой Поправкой, и книга Рэндалл продержалась в списках бестселлеров несколько недель.

Третье по счету ответвление от оригинального романа «Унесенные ветром» - это книга Дональда Маккейга «Люди Ретта Батлера», вышедшая в ноябре 2007 года. Это предыстория романа Маргарет Митчелл «Унесенные ветром» и отчасти его продолжение. В ней история рассказывается от лица Ретта Батлера. Этого автора наследники Маргарет Митчелл тоже выбрали сами, как и Александру Рипли.

Около десяти всевозможных вариаций на тему, прельстившись коммерческим успехом Александры Рипли, написала Джулия Хилпатрик. Это романы «Мы назовём её Скарлетт», «Тайна Скарлетт», «Ретт Батлер», «Сын Ретта Батлера», «Последняя любовь Скарлетт», и так далее. Несмотря на то, что романы Джулии Хилпатрик считаются переведенными с английского, на Западе ни о писательнице, ни о её творчестве никому не известно. Осталось неизвестным, кто писал под псевдонимом Джулия Хилпатрик, но по слухам, это была группа писателей из Белорусии.

Есть ещё роман Мюриэл Митчелл «Детство Скарлетт». Надо сказать, что об этом авторе Интернет сведений не имеет, так что не исключено, что это – тоже литературная мистификация.

Список использованной литературы:

Волкова, Л. Маргарет Митчелл: унесённая славой // Крестьянка.- 2009.- №2.- С.58-63.
Дараган, В. Роман без продолжения // Наука и религия.- 2009.- №3.- С.38-41.
Зарубежные писатели: Биобиблиографический словарь. Ч.2. – М.: Дрофа, 2003. С.75-78.


Последний раз редактировалось: Оксана (Сб Сен 07, 2013 1:49 pm), всего редактировалось 1 раз
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Proto



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 29.09.2010
Сообщения: 2815
Откуда: Рига

СообщениеДобавлено: Пн Сен 24, 2012 10:11 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Ох! Оксана! Молодчинка! Создать, написать, поставить на обсуждение такую гигантскую тему- творчество, роман Маргарет Митчелл! Это, без преувеличения- даже смелость!

Скажу, как есть... Искреннее признание смягчает наказание. Смеется Пытался смотреть этот фильм уже давно и несколько раз. И я признаюсь... я его... не осилил. Во первых, всё же это "женский фильм"... И я к таким фильмам отношусь наверно как то... по-мужски... чопорно... что ли. По-женски, какие то, черезмерные сентиментальности! От них, кроме прочего, не мало и бед! Несчастные мужчины! Фильм, да, безуслово, красивый. В образе Скарлетт я вижу резкие, очень резкие грани- борьбу, протест против ханжества. Что мне нравится. И- некую всё же взбаломошенность женщины. Что мне не нравится. В этом хоть и безусловно реалистическом, очень реалистическом образе. В чём наверно и есть основной секрет гигантской популярности этого знаменитого произведения. ... Так или иначе... буду вот... смотреть. И менять свою точку зрения о фильме. Если, конечно, это потребуется. Лично для меня.

Попутно замечу- как же замечательно (!), что дожили до того счастливого времени, что в любое время суток можем взять и посмотреть в онлайне такие прославленные кинофильмы, вошедшие в сокровищницу мирового искусства.

http://my-hit.ru/film/5541/online
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пн Сен 24, 2012 5:35 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Proto писал(а):
или иначе... буду вот... смотреть. И менять свою точку зрения о фильме.


Посмотреть, конечно, стоит, а лучше прочитать. А вот менять свою точку зрения совсем необязательно. Потому что на самом деле, роман этот, несомненно, женский. И, кстати, неправильно думать, что все женщины без ума от Скарлетт. Сама Маргарет Митчелл (повторю) считала главной героиней романа Мелани Гамильтон. А Скарлетт... ну она, конечно, очень обаятельная, недалёкая и не очень порядочная девушка. Но она делала всё для своего дома, для своей семьи (в которую входили не только родственники, но и друзья и их круг, а также и рабы). И на её силе, жизнестойкости мужстве держались и дом, и рабы, и друзья - интеллигентные, порядочные, милые, но... не умеющие жить и выживать в условиях войны и послевоенной разрухи.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Proto



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 29.09.2010
Сообщения: 2815
Откуда: Рига

СообщениеДобавлено: Пн Сен 24, 2012 6:56 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Лучше прочитать. Но! Принёс вот на днях из библиотеки прямо пол десятка книг. Про музыку, музыкантов. Про жизненный путь Раймонда Паулса. Хочется эти темы углубить. А где и освоить по новой. Это теперь как то стало как моё.

Фильм на сей раз посмотрел. От и до, как говорится. Нет, он меня... опять же... не тронул. Эти основные героини... ну образец того типа женщин... с которым и связываться не стоит. Не то что б заводить в любовницы. И тем более- в жёны. Чувствуется, Маргарет Митчелл это всё "срисовывала с себя". Всю свою характерную взбаломошенность. От которой она саме себе жизнь сделала до тошноты несчастной!
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пн Сен 24, 2012 7:05 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Proto писал(а):
Чувствуется, Маргарет Митчелл это всё "срисовывала с себя". Всю свою характерную взбаломошенность. От которой она саме себе жизнь сделала до тошноты несчастной!


Маргарет Митчелл, кстати, всегда открещивалась от Скарлетт, когда её спрашивали, не с себя ли она её писала. Но на самом деле, Маргарет в детстве и юности была та ещё штучка, темперамент у неё ох как бурлил, и в чём-то она могла дать Скарлетт фору. Конечно, с такими женщинами по жизни нелегко. Но у них и жизнь-то была другая, и проблемы им приходилось решать совсем другие, нежели нам.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Вт Окт 02, 2012 1:23 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Вот здесь кратенькая информация о вечере, посвящённом Маргарет Мичелл, который прошёл в нашей библиотеке:
http://www.cbs2sao.ru/index.php?id=642
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Proto



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 29.09.2010
Сообщения: 2815
Откуда: Рига

СообщениеДобавлено: Вт Окт 02, 2012 2:21 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Не перестаю удивляться, восхищаться! Вместо того, что бы лицемерно жаловаться, сопливо плакаться, надрывно скулить, пошло лебезить, бесплодно критиковать низкий "уровень" культуры, Ты- ДЕЛАЕШЬ, просто выполняешь свой гражданский долг! Несёшь людям культуру! В меру своих, надо пологать, и скромных возможностней. Но и это не мало! Мне надо многому у Тебя учиться.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Сб Янв 25, 2014 4:39 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Уильям Сомерсет Моэм

(1874-1965)

Перед нами портрет работы английского художника Грэма Сазерленда. Человек на портрете — тоже англичанин, прославленный писатель, один из самых чтимых, читаемых и высоко оплачиваемых в двадцатом столетии английских прозаиков, драматургов, новеллистов и очеркистов Уильям Сомерсет Моэм.

Писался портрет на юге Франции, на вилле Моэма, в 1949 году; Моэм позировал художнику десять сеансов, по часу в день. Писателю было тогда семьдесят пять лет. Сам Сазерленд, сославшись на то, что для него это едва ли не первый опыт портретной живописи, согласился писать портрет живого классика только при условии, что к нему не будет претензий. Он же самокритично и не без яда заметил впоследствии, что Моэм на портрете похож на содержательницу публичного дома в Шанхае. И, тем не менее, сам писатель остался своим изображением доволен. Насколько «правдивым» было застывшее, брезгливое и разочарованное выражение лица 75-летнего Моэма на портрете Грэма Сазерленда, мы с вами и попытаемся сегодня выяснить.
За свою жизнь Сомерсет Моэм написал несколько автобиографий, однако был решительно против того, чтобы его жизнь описывал кто-то, кроме него самого. Поэтому незадолго до смерти он распорядился не предоставлять биографам газетных статей, рецензий, своих писем, а также писем, присланных ему, равно как и прочих «материалов к биографии», которые Моэм в старости регулярно, часто даже не перечитывая, сжигал в камине. Плохую биографию не станут читать, рассуждал писатель, а хорошую все равно не напишут.

Итак, начнём.

Эдит Снелл, мать писателя, была родом из Корнуолла, она была дочерью майора Чарлза Снелла и его жены Анны Алисии Тодд, в чьих жилах текла голубая кровь: родословная матери Эдит восходила к королю Эдуарду I и его жене Элеоноре Кастильской.

Майор Снелл служил в Индии, где Эдит и появилась на свет в 1840 году. Когда майор скончался в возрасте пятидесяти лет, молодой вдове с двумя дочерьми было всего двадцать четыре года. Но Анна Алисия, несмотря на свой юный возраст, была решительной и предприимчивой женщиной: вернувшись ненадолго в Лондон, а затем переселившись в Париж, вдова на пару с младшей дочерью Розой взялась сочинять романы. Мать и дочь, никогда раньше не занимавшиеся литературным трудом, стали издавать, и не без успеха, душещипательные детские книжки. В основном они сочиняли сентиментальные романы про бедных сироток и их черствых, безжалостных опекунов. Таких романов миссис Снелл написала в общей сложности дюжину, Роза — вдвое меньше, но на ту же тему.

К сожалению, обе дочери Анны Алисии обладали слабым здоровьем. Эдит Моэм, старшая дочь Анны Алисии, была очень красивой, обаятельной женщиной, с ангельскими чертами лица, огромными карими глазами и золотистыми волосами. И очень больной: она, как и её младшая сестра, умерла от туберкулеза в сорок лет.

Предки отца Моэма, Роберта Ормонда, были выходцами из Ирландии. Первым из Моэмов переехал из провинции в Лондон дед Роберта Ормонда, Уильям, который родился в 1759 году. Сын Уильяма, Роберт Моэм (отец Роберта Ормонда) не был чужд литературе, печатал многочисленные статьи и эссе на самые разнообразные темы. По отзывам современников, дед писателя отличался вспыльчивым, неуживчивым нравом, который не передался уравновешенному, добродушному сыну, зато в полной мере передался внуку.

Отец Уильяма, Роберт Ормонд Моэм, был на шестнадцать лет старше своей жены, и когда Уилли родился, ему было уже за сорок. В отличие от своей супруги, красавцем его никак нельзя было назвать: был он низкорослым, полноватым, с огромной головой, густыми бакенбардами-«котлетами», тяжелой челюстью, крупными, грубоватыми чертами бледного, обрюзгшего, болезненного лица. Отдыхал он мало, трудился с утра до ночи; не случайно, вспоминая отца, Моэм говорил: «Он был мне чужим». В том смысле, что мальчик редко его видел.

В кругу Моэмов супругов именовали не иначе как «красавица и чудовище». Но отталкивающая внешность Роберта Ормонда была обманчивой. Человеком он был действительно очень добрым — и не только с женой: любил играть с детьми — и своими, и чужими, был отзывчив, великодушен, натурой слыл широкой, деньги тратил легко. Он был еще и одаренным, прекрасно образованным человеком: с 1848 года возглавлял фирму адвокатов «Моэм и Диксон», которая многие годы успешно вела юридические дела посольства Великобритании в Париже.

Таким образом, мы видим, что с обеих сторон предки писателя обладали литературным даром, что, видимо, и передалось Уильяму Сомерсету Моэму.

Двадцать пятого января 1874 года, в Париже, на территории британского посольства Эдит Моэм родила своего четвертого сына Уильяма Сомерсета. Родись мальчик в обыкновенном парижском роддоме — и он мог бы по новым французским законам, принятым во время Франко-прусской войны, как иностранец, родившийся на французской земле, попасть в армию.

Всю жизнь Уилли оставался младшим братом, что, несомненно, наложило отпечаток и на его отношения с тремя старшими братьями, и на отношения с матерью, с которой он был особенно близок.

От самого старшего брата Чарлза Ормонда, родившегося в 1865 году, Уилли отделяли без малого десять лет. Разница в возрасте со вторым, самым удачливым из младших Моэмов, Фредериком Гербертом, дослужившимся до титула лорд-канцлера и пэра Англии, составляла восемь лет. С Генри Невиллом, которого в семье звали «Гарри», — шесть. Все три брата стали впоследствии юристами, всем трем Уилли придумал клички. Чарлза за благонравие он называл «святым». Генри, самого закомплексованного и неудачливого из четырех младших Моэмов, покончившего с собой в возрасте тридцати четырех лет — «занудой», а Фредерика, который к младшему брату-писателю относился снисходительно и которого Уилли недолюбливал, — «великим».

В сентябре 1877 года, когда Уилли было всего четыре года, старших братьев отправили учиться домой, в Англию.

Уильям же до десяти лет жил во Франции. В Париже ему жилось вполне комфортно. Зимой он жил в Фобур Сен-Оноре, одном из лучших районов Парижа, в нескольких минутах ходьбы от находившегося на Елисейских Полях британского посольства, бывшей виллы Боргезе, которая до 1814 года принадлежала сестре Наполеона Полине. Поражала воображение и родительская квартира на авеню Д’Антен: старинная мебель, книги в сафьяновых переплетах, бильярдная, в гостиной гравюры Гюстава Доре, на стенах дорогие ковры и турецкие кинжалы, приобретенные отцом во время путешествий по Турции, Греции, Малой Азии; французские слуги, английская гувернантка. В этой квартире миссис Моэм держала модный артистический и литературный салон, в котором бывали такие знаменитости, как будущий премьер Клемансо, Проспер Мериме и Гюстав Доре.
А летом Моэмы жили или под Парижем, неподалеку от Булонского леса, в Сюренн, где отец Уилли построил загородный дом по собственному проекту, нечто вроде швейцарского шале, на горе с видом на Париж и Сену. Или — на нормандском морском курорте Довиль, который в те времена был обыкновенной рыбацкой деревушкой. Отец Уилли снимал в Довиле дом, чтобы жена и сыновья дышали летом свежим морским воздухом, сам же приезжал к ним лишь на выходные.

Маленький Уилли был окружен любовью родителей и преданной няни-француженки, с которой жил в одной комнате (к матери Уилли допускался ненадолго лишь в утренние часы, или же вечером, когда он, бывало, выразительно читал в присутствии гостей басни Лафонтена). Няня водила его гулять на Елисейские Поля и выучила говорить по-французски раньше, чем он научился изъясняться на своем родном языке.

Да, первые десять лет долгой жизни Уильяма Сомерсета Моэма сложились куда безмятежнее и счастливее, чем следующие.

Хорошо жилось в эти годы и его родителям, и это несмотря на Парижскую коммуну и войну с Пруссией. Лишь когда немцы, одержав решающую победу под Седаном, вплотную приблизились к Парижу, Моэмы вместе с детьми уехали в Лондон, а вернулись во французскую столицу лишь когда страсти улеглись.

Кончилось счастливое французское детство нашего героя неожиданно.

В 1882 году, за день до восьмилетия Уилли, Эдит родила своего пятого сына Эдварда Алана. Через день новорождённый умер, а спустя шесть дней после родов скончалась и Эдит — не помогли ни зимы, проведённые в Пиренеях, ни частые беременности (а в XIX веке частые роды считались надежным средством от туберкулёза), ни ослиное молоко (Моэм вспоминал позже, что у подъезда их дома выстраивалась по утрам целая вереница осликов). В некрологе, напечатанном в газете «Галл», про покойницу было отмечено: «Её поразительная красота озаряла самые элегантные наши салоны». И это было чистой правдой: красивую, веселую, хотя и смертельно больную англичанку знал и любил весь Париж.

«Для ребёнка нет большего несчастья, чем по-настоящему любящая мать» — отмечает Сомерсет Моэм в „Записных книжках“ спустя семьдесят пять лет после смерти матери. Иронически этот афоризм звучит лишь при первом, поверхностном прочтении. На самом деле здесь имеется в виду боль утраты.

А спустя два года, так и не успев пожить в своеём шале под Парижем, умер от рака желудка шестидесятиоднолетний отец Уилли.

Вскоре после этого мальчика отправили вместе с няней в Англию. На смену беззаботной и радостной французской жизни пришла безрадостная, полная забот и тревог жизнь английская, впоследствии описанная в «Бремени страстей человеческих» и в «Пирогах и пиве».

В Англии мальчик жил в мрачноватом и пустоватом, неуютном, заросшем плющом доме викария, в заштатном приморском городке Уитстейбл, в графстве Кент. Родителей ему заменила немолодая бездетная чета — младший брат отца - викарий и его жена.
Дядя с теткой, в отличие от родителей, людьми были довольно заурядными, скучноватыми и скуповатыми: они вынудили вернуться во Францию любимую няню мальчика, сочтя её пребывание в Уитстейбле «неоправданным расточительством». Викарий регулярно ездил за границу поправить пошатнувшееся здоровье, но зачастую не брал с собой из экономии жену. Он экономил на угле и воде: печь в прихожей топилась только в очень плохую погоду или когда сам викарий был простужен; ванной же комнаты в доме дядюшки в принципе предусмотрено не было; а однажды за завтраком он надрезал ножом верхушку крутого яйца и «угостил» ею племянника, сам же прямо у него на глазах съел всё остальное.

Несмотря на свою скупость, дядя Генри прилежно занимался воспитанием и образованием племянника, определил его в школу, забирал домой на каникулы, отправил, когда тот заболел, лечиться во Францию и от всей души хотел пристроить его к какому-то делу.

Здесь надо сказать, что отец Уилли, хоть и был при жизни человеком состоятельным, большого наследства сыновьям не оставил, поскольку жил на широкую ногу. После продажи дома под Парижем, а также парижской квартиры с мебелью, статуэтками, гравюрами и кинжалами, и помещения вырученной суммы в банк под проценты каждый из четырех сыновей получил довольно скромный годовой доход в 150 фунтов стерлингов.

Неуживчивый, скрытный нрав проявится у Уилли с возрастом, пока же это был бойкий, жизнерадостный, впечатлительный мальчик, который, правда, по приезде в Англию стал сильнее, чем раньше, заикаться.

«Знайте, — сказал как-то Моэм своим биографам уже в весьма преклонном возрасте, — на мою жизнь и творчество заикание оказало огромное влияние». «Не заикайся я, и я бы получил то же классическое образование, что и многие молодые люди моего круга, пошёл бы в Кембридж, как мои братья, стал бы профессором и время от времени выпускал бы скучнейшую монографию по французской литературе… Если бы я не заикался, я бы пошел в политику и с моими способностями к языкам мог бы стать министром иностранных дел».

Заикание, впрочем, не мешало юному Уилли быть прирождённым лидером: какие только игры он ни выдумывал, как только ни проказничал, какими только историями ни развлекал своих сверстников. Самым же большим увлечением будущего популярного драматурга стал театр.

В Уитстейбле, в семье дяди, Уильяму пришлось прожить не так уж долго — всего несколько месяцев. В мае 1885-го года дядя отдал племянника в Кентербери, в младшие классы местной Кингз-скул, которая считалась чуть ли не самой старой в Англии: согласно легенде, основана она была еще в V веке монахами-августинцами. Находилась школа на территории Кентерберийского собора — оплота англиканской церкви, и соответственно, обучение в ней носило подчёркнуто религиозный характер. Большинство учеников были, как и Уилли, родственниками священников; латынь, на которой шла служба в соборе, считалась в Королевской школе «профилирующим предметом», и мальчиков регулярно водили на богослужения.

Очень скоро выяснилось, однако, что в школьную жизнь, в отличие от старших братьев, Уилли совершенно не вписывался. И, прежде всего, не вписался он в спартанский школьный быт, в непререкаемую армейскую дисциплину закрытой английской школы. В невозможность принимать ванну чаще раза в неделю и читать в постели после вечерней молитвы. В необходимость каждодневно по звону колокола, надев всё чёрное, бежать в классную комнату на утреннюю молитву, после чего пить жидкий чай, заедая его чёрствым хлебом, густо намазанным прогорклым маслом. В обязанность по воскресеньям исправно ходить в Кентерберийский собор и сидеть на хорах, слушая нескончаемую проповедь соборного каноника. Торопиться на десятиминутной перемене во двор, где начинались шумные спортивные игры, а вечером со всех ног нестись на вечернюю перекличку.

А ведь Уилли был не менее способным, чем старшие братья. Разве что несобранным: в Чёрной книге, где учителя Кингз-скул тщательно фиксировали провинности учеников, против фамилии «Моэм» значилось: «Отсутствие внимания». Если ученик попадал в Чёрную книгу трижды, против его имени появлялась запись красными чернилами: «Высечь». Осуществлял порку, оказывая тем самым честь наказуемому, лично директор школы.

В 1886-м году Моэм, однако, был признан лучшим учеником года в своём классе. В 1887-м он получил музыкальную премию. В 1888-м — премию за успехи в богословии, истории и французском. Поощрения такого рода были хороши не столько сами по себе, сколько потому, что давали право в возрасте тринадцати лет надеть вожделенную короткую чёрную мантию и перейти из младших классов в старшие.

Школу, впрочем, Моэм так и не окончил, и летом 1889 года выбрал для себя неведомую, но сулящую счастье и свободу Германию. Шестнадцатилетний Моэм бросает дядю с тёткой и уезжает учиться в Гейдельберг.

Если Королевская школа явилась в жизни Моэма опытом отрицательным, то Гейдельберг, бесспорно, положительным. В Гейдельберге Моэм проучился два года – до 1892 года – на сколько хватило денег. Дядя-викарий вполне мог устроить его в Оксфорд, но Уильям не хотел становиться юристом, как отец и братья. Случайное знакомство с местным врачом привело к тому, что Моэм поступил в медицинскую школу при старейшей лондонской клинике Святого Фомы, где первые три месяца он работал, сменив фрак, визитку и цилиндр на больничный халат акушера, в роддоме при больнице. Но это вовсе не означало, что он вознамерился стать врачом. Он по-прежнему хотел стать писателем.

«Я писал постоянно, с пятнадцати лет, — рассказывал он в „Записных книжках“. — А студентом-медиком я стал, потому что не мог рискнуть объявить своему опекуну, что мне хочется одного — быть писателем».

В книге „Подводя итоги“ Моэм пишет: «Я хотел быть только писателем, но был слишком робок, чтобы заявить об этом. К тому же в те времена это было неслыханное дело, чтобы восемнадцатилетний мальчик из хорошей семьи стал профессиональным литератором. Сама эта мысль была так несуразна, что я даже не пробовал с кем-нибудь ею поделиться…»

А первый опыт писательства у Моэма уже был. В Гейдельберге он написал биографию немецкого композитора Джакомо Мейербера, чей столетний юбилей праздновался в Германии в 1891 году. Первая проба пера оказалась неудачной: рукопись местные издатели единодушно отвергли, и юный автор в сердцах швырнул её в камин.

Десятилетие с 1892 года по начало нового века явилось в жизни молодого Моэма борьбой медицины и литературы. Необходимость зарабатывать себе на жизнь вступила в борьбу с тем, что сам Моэм называл «творческим инстинктом». И творческий инстинкт, желание писать неуклонно брали верх над освоением медицинской профессии.

К медицине, впрочем, Моэм относился вполне добросовестно и с неподдельным интересом и делал в ней определённые успехи. Когда спустя несколько лет он оставит медицину, коллеги и больничная профессура будут говорить об этом с нескрываемым сожалением; если им верить, хирург и терапевт из Моэма получился бы неплохой.

Первые два рассказа были написаны Моэмом в марте 1896 года и отправлены в издательство Томаса Фишера Анвина. Рассказы напечатаны не были по формальным признакам - «слишком коротки». Прочитав отрицательную рецензию, Моэм нисколько не расстроился и чуть ли не в тот же день сел за роман. Уже через несколько месяцев, меньше чем за год до выпускных экзаменов в медшколе, роман был готов, и Моэм отослал Анвину рукопись, к которой приложил «объяснительную записку».

«В начале прошлого года, — говорится в письме, — я послал Вам два небольших рассказа. Вы мне их вернули на том основании, что они слишком коротки, и предложили сочинить что-то более длинное. Посылаю Вам роман, в нем 42 000 слов, поэтому думаю, что коротким Вы его не сочтете. Надеюсь, он Вам подойдет».

Роман подошел. Это был роман «Лиза из Ламбета».
Именно этот роман, о котором слышали все отечественные поклонники автора, открыл трудный путь Сомерсета Моэма к мировой славе. Роман, созданный в лучших традициях "натуральной школы" – это печальная история жизни восемнадцатилетней Лизы, бойкой и задорной девушки из рабочего предместья, имевшей несчастье влюбиться в сильного, властного и женатого мужчину. Это история трагедии, в которой Лиза бесхитростно отдаётся своим чувствам, безропотно принимая выпавший ей жребий.

На «первенца» Моэма критика отозвалась очень охотно и очень по-разному. Для очень многих, в том числе и для тех, кто оценил книгу положительно, «Лиза из Ламбета» — это пощёчина общественному вкусу, чтение, не внушающее оптимизма. Но тем не менее, это был успех, поскольку весь тираж раскупили за месяц.

На русском языке "Лиза из Ламбета" впервые была опубликована в 2011 году.

После успеха «Лизы», вопреки рекомендациям издателя продолжать писать «трущобные романы», Моэм решил радикально изменить манеру и тему. Он пробует себя в разных прозаических и драматических жанрах. Более того, он жанры «тасует». Из романа, от которого отказывается издатель, он делает пьесу, из пьесы, если она не пришлась режиссёру по вкусу, — роман. Но большинство рассказов, романов и пьес, написанных Моэмом в те годы, успеха всё же не имели. Тиражами же все эти не вполне удавшиеся романы издавались приличными. По существу, Моэм пишет и издает по роману в год тиражом в среднем две-три тысячи экземпляров — по тем временам — да и по нашим тоже — не так уж мало. А ведь были ещё и многочисленные рассказы.

Хотя в литературу Моэм пока ещё толком не вошел, но в литературной жизни Лондона участвовал вполне активно. Он регулярно посещает наиболее известные литературные салоны, где играет в бридж, гольф и сквош, превосходно и неустанно танцует, ухаживает за женщинами, заводит полезные знакомства.
Интерес к жизни у молодого человека, естественно, проявлялся и в путешествиях. Такой, как у Моэма, тяги к странствиям не было, пожалуй, ни у одного крупного английского писателя XX века, за исключением разве что Грэма Грина и Лоренса Даррелла.

«Генеральный» план Моэма — не ездить туристом, а жить в стране по нескольку месяцев и всякий раз учить язык посещаемой страны. Не проходит и нескольких месяцев, чтобы Моэм куда-нибудь не отправился. По дороге, чтобы «оправдать поездку», пишет путевые очерки для популярных газет и журналов.

В 1911 году 37-летний Моэм познакомился с Сайри Барнардо Уэллкам.

Отец этой женщины был широко известен тем, что основал целую сеть приютов для бездомных детей. К моменту знакомства с Моэмом Сайри была замужем, но не особо удачно. Какое-то время Сайри и Моэм были неразлучны. В 1915 году у них родилась дочь, которую они назвали Мэри Элизабет. Муж Сайри, узнав о её связи с Моэмом, подал на развод. После развода Моэм сделал то, что считал единственным правильным выходом из создавшегося положения: в 1917 году он женился на ней.

Сайри на самом деле любила Моэма, но он довольно быстро охладел к ней. В одном из своих писем он написал: "Я женился на тебе, потому что думал, что это единственное, что я могу сделать для тебя и для Элизабет, чтобы дать вам счастье и обеспеченность. Я же женился на тебе не из-за того, что так уж сильно любил тебя, и ты об этом прекрасно знаешь".

К 1914 году Уильям Сомерсет Моэм, благодаря своим пьесам и романам, был уже достаточно известным человеком. В 1915 году вышел почти автобиографический роман Моэма "О человеческом рабстве" (в русском переводе - "Бремя страстей человеческих"), который стал настоящим прорывом в творчестве писателя и считается лучшим произведением Моэма. Это первый роман Моэма, переведённый на русский язык. Главный герой книги — Филип Кэри, хромой сирота, чья судьба прослеживается от несчастливого детства до студенческих лет. Филип мучительно ищет своё призвание и пытается выяснить, в чём же состоит смысл жизни. Ему предстоит испытать немало разочарований и расстаться со многими иллюзиями, прежде чем он сумеет найти свой ответ на этот вопрос.

По словам Моэма, «Бремя страстей человеческих» — «роман, а не автобиография: хотя в нём есть много автобиографических деталей, вымышленных гораздо больше».

И всё же следует отметить, что, подобно своему герою, Моэм рано лишился родителей, воспитывался дядей-священником, рос в городке Уитстейбле (в романе Блэкстебл), учился в королевской школе в Кентербери (в романе Теркенбери), изучал литературу и философию в Гейдельберге и медицину в Лондоне. В отличие от Филипа, Моэм не был хромым, однако заикался.

Первоначально роман получил неблагоприятные отзывы критиков, как в Америке, так и в Англии. Лишь влиятельный критик и писатель Теодор Драйзер оценил новый роман, назвав его гениальной вещью и даже сравнив его с симфонией Бетховена. Это резюме подняло книгу до небывалых высот – с тех пор этот роман печатается без перерывов.

Началась первая мировая война, и молодой врач отправился добровольцем Красного Креста во Францию. Вскоре его заприметила английская разведка и взяла на службу. Поначалу Моэма послали в Женеву, которая в те годы кишела шпионами всех мастей. Там еще неопытному разведчику была поручена скучная роль связника – принимать и передавать донесения от агентов. Свои впечатления от этой работы он описал позднее в сборнике новелл «Эшенден, или Британский агент». «Большей частью жизнь тайного агента исключительно монотонна, а значительная часть её на удивление бесполезна», – констатировал разочарованный Моэм.

Однако, он охотно принял следующее секретное поручение: отправиться в Россию, где тогда назревали грозные революционные события. Главной причиной решения агента-писателя стало его увлечение русской литературой. Моэм считал, что это вообще лучшая литература в мире, и начал учить язык, чтобы читать русские романы в подлинниках.

«Меня, – писал он потом в своих воспоминаниях, – направили с секретной миссией в Петроград. Я не мог упустить случая пожить в стране Толстого, Достоевского и Чехова… Я бодро пустился в путь, имея в своем распоряжении неограниченные средства и четырех верных чехов для связи с профессором Масариком… Ответственная миссия приятно волновала меня».

Добавим, что Масарик стал потом первым президентом Чехословакии, а в Петрограде, где он тогда жил, был одним из руководителей своих соотечественников – бывших военнопленных, из которых позднее сформировался знаменитый Чехословацкий легион, поднявший мятеж в Сибири и похитивший часть золотого запаса России.

Сначала Соммервиль (такую кличку получил Моэм) отправился в США, оттуда на пароходе добрался до Владивостока, а в Петроград прибыл на Транссибирском экспрессе. Стоя у окна поезда, англичанин был поражен открывшимися перед ним бескрайними просторами. «Я заболел Россией», – написал он позднее о своих впечатлениях.

Однако всё же он мчался в Петроград вовсе не для сбора материалов для очередной книги. И даже не для того, чтобы работать журналистом, как значилось в его проездных документах, выписанных на имя корреспондента английской газеты «Дейли телеграф». В спрятанном под одеждой поясе у английского шпиона была зашита 21 тысяча фунтов стерлингов – громадная по тем временам сумма, которая предназначалась для предстоящей шпионской операции. Ему было дано задание: сделать всё возможное, чтобы не допустить выхода России из войны, изучать на месте обстановку и оперативно докладывать об этом в Лондон.

И вот в один из жарких дней августа 1917 года на раскаленный перрон Николаевского вокзала из вагона первого класса Транссибирского экспресса вышел элегантный мужчина с классической щеточкой усов английского джентльмена. Едва разложив чемоданы в отеле «Европа», где он остановился, агент Соммервиль отправился в английское посольство.

Британский посол сэр Бьюкенен встретил его без энтузиазма. Он уже получил из Лондона секретную депешу о прибытии мистера Моэма, которому надлежало оказывать всяческое содействие. Однако посла возмутило предписание предоставить в его распоряжение посольские шифры. Бьюкенен понимал, что его гость будет слать в Лондон сообщения о положении в России, которые он, посол, никак не сможет контролировать. А потому он, по сути, отказался от сотрудничества с вновь прибывшим.

Однако, британский резидент в этом и не нуждался. Во-первых, он сразу же получил нужные связи через Масарика. К тому же, помогать ему вызвалась Маша Кропоткина, дочь вернувшегося из эмиграции знаменитого анархиста. Вскоре британский агент был уже в курсе всех важных событий в Петрограде и даже получил возможность часто встречаться с самим Керенским, черпая из этих встреч бесценную информацию.

Однако, от Керенского агент Соммервиль не был в восторге. Он увидел перед собой усталого, подавленного человека, неспособного совладать с рвущимися к власти большевиками. Пессимистически отзывался Моэм о положении в России вообще. «В революции на поверхность поднимается пена общества, негодяи и преступники», – констатировал он позднее.

Агент послал в Лондон депешу, информируя, что Керенский не устоит. В предложенном им руководству британской разведки плане предлагалось создать в Петрограде некий «Отдел № 3», который повел бы активную антибольшевистскую пропаганду, печатал разоблачающие их листовки.

Приближался роковой Октябрь, и именно тогда Моэма вдруг вызвал к себе Керенский. Он дал ему секретное поручение для передачи британскому премьеру Ллойд-Джорджу. Керенский просил у англичан срочно оказать ему помощь оружием и деньгами. Кроме того, он просил немедленно заменить в Петрограде британского посла. Сомерсет Моэм отправился в Лондон, где передал просьбу по назначению. «Что мне передать г-ну Керенскому в ответ?» – спросил он премьера. «Просто что я не могу этого сделать!» – развел руками Ллойд-Джордж. В своих воспоминаниях Сомерсет Моэм корил потом себя за то, что не был достаточно настойчив. «Так, – меланхолично констатировал он, – я упустил шанс повернуть колесо истории в другую сторону… Я самым плачевным образом провалился», – подвел разведчик итог своей миссии в России.

Вряд ли, конечно, он смог бы «повернуть колесо». Однако, были и другие дела, которыми английский шпион занимался в нашей стране и о которых до сих пор ничего не известно. Сомерсет Моэм, вероятно, попытался описать их в ещё нескольких шпионских романах, которые показал Черчиллю, тоже не чуждому литературе, в рукописи. Но, когда тот возразил, что таким образом писатель нарушает закон о гостайне, публиковать их не стал.

Что было в этих романах? Может быть, история мятежа Чехословацкого корпуса? Ведь именно чехи его друга Масарика оказались причастными к одному из самых таинственных эпизодов тех лет – пропаже большой части золотого запаса России. Когда Чехословацкий корпус из интернированных военнопленных в Сибири поднял мятеж (не без подстрекательства со стороны Англии), ему удалось захватить эшелон с золотым запасом Государственного банка России, которое спасла от большевиков Белая армия. Потом это золото бесследно исчезло.

Вернуться в Россию снова писателю-разведчику больше не удалось – власть в Петрограде захватили большевики. Закончилась и шпионская карьера писателя, у него обнаружился туберкулёз, и на работе в разведке пришлось поставить крест.

Однако, его писательские дела пошли в гору, книги Моэма имели огромный успех, издавались во многих странах мира, в том числе и в СССР, где, конечно, в официальных биографиях писателя не было ни слова о его шпионских приключениях в России.

Дальнейший путь бывшего специального агента лежал в США. Там литератор познакомился с человеком, любовь к которому пронес через всю свою жизнь. Этим человеком был Фредерик Джеральд Хэкстон – американец, родившийся в Сан-Франциско, но выросший в Англии, который впоследствии стал личным секретарем Моэма.

Ещё в 1916 году Моэм совершает путешествие в Полинезию, чтобы собрать материал для своего будущего романа "Луна и грош", который вышел в 1919 году. Роман представляет собой биографию вымышленного персонажа Чарльза Стрикленда, английского биржевого маклера, который в 40-летнем возрасте внезапно бросает жену и детей, чтобы стать художником. Прообразом Чарльза Стрикленда послужил Поль Гоген. Рассказ ведётся от лица молодого писателя, который якобы «просто перечислял известные ему факты из жизни незаурядного человека». Эпизоды из жизни Стрикленда перемежаются размышлениями рассказчика по поводу Стрикленда и других персонажей.

Первый русский перевод романа Зинаиды Вершининой вышел в 1928 году под названием «Луна и шестипенсовик». Клавдия Николаевна Бугаева, жена Андрея Белого, записала в своём дневнике 1929 года: «Прочла интересный роман В. С. Могэм „Луна и шестипенсовик“. По-видимому, импровизация на жизнь Гогена. Написано хорошо. Умно и сильно. Чарльз Стриклэнд — имя героя. Но… при чём „луна“ и при чём „шестипенсовик“ — мы так и не могли угадать».

В 1960 году был издан новый перевод, выполненный Наталией Ман, — под названием «Луна и грош». Выступившая редактором книги Нора Галь писала по этому поводу в книге «Слово живое и мёртвое»: «В старом переводе роман С. Моэма назывался „Луна и шестипенсовик“ — много ли это говорило уму и сердцу нашего читателя? Зато как звонко и выразительно — „Луна и грош“!»

В 1925 году был написан роман «Узорный покров».
Основные события романа развиваются в китайском городе, куда приезжает врач-бактериолог со своей женой Китти, чтобы бороться с эпидемией холеры. Любовь героини к помощнику губернатора Гонконга приходит словно наваждение, но после него грядёт отрезвление...

Биограф Моэма Ричард Корделл отмечает, что на написание романа Моэма натолкнули как научный интерес, так и прохождение врачебной стажировки в госпитале Св. Томаса. Идея романа была свойственна для произведений писателя, так как высшей формой творчества Моэма являлось создание прекрасного, Красоты с большой буквы: «Мне представляется, что на мир, в котором мы живём, можно смотреть без отвращения только потому, что есть красота, которую человек время от времени создаёт из хаоса…. И больше всего красоты заключено в прекрасно прожитой жизни. Это — самое высокое произведение искусства» - писал Моэм.

Роман состоит из 80 небольших глав, он повествует о силе любовных чувств, переживаний, их преодоления и о трудном становлении души и характера главной героини.

Роман никогда не числился среди наиболее значительных книг писателя, но от этого он не утратил своей значимости в творчестве Моэма и привлекательности для читателей. По этому роману в 2006 году был снят фильм «Разрисованная вуаль».

Весной 1927 года Моэм решил приобрести виллу на Лазурном берегу Французской Ривьеры. Вместе с секретарём Хэкстоном в течение марта и апреля они разъезжали по Французской Ривьере в поисках подходящего дома, пока писатель не присмотрел «Виллу Мореск». Не торгуясь, он выложил за нее 48 500 долларов (сегодня — сумма смехотворная; после войны вилла уже оценивалась в два миллиона) и нанял архитектора Анри Делмотта перестроить мавританскую виллу «под себя». Эта шикарнейшая вилла стала на всю оставшуюся жизнь жилищем писателя, а также одним из известных литературных и социальных салонов Франции. У писателя иногда гостили Уинстон Черчилль, Герберт Уэллс, изредка сюда попадали и советские писатели.

На вилле постоянно жили пятнадцать человек. Сам Моэм, Джералд Хэкстон, повариха, две горничных, дворецкий, лакей, шофер и семь садовников. «Иногда, — говорил Моэм, — мне становится неловко оттого, что одного старика обслуживают тринадцать человек». К этим тринадцати следовало бы по справедливости прибавить еще четырех такс, названных именами героев вагнеровских опер; фавориткой хозяина была Эльза, названная в честь героини «Лоэнгрина».

Первоначально на вилле появлялась и жена Моэма, но вскоре Моэм и Сайри стали жить отдельно. Она к тому времени стала известным художником по интерьерам. В 1929 году Сайри, поняв, что ей нет места на вилле и в жизни Моэма, подала на развод, и получила его. Таким образом, семейная жизнь Моэма продолжалась 12 лет.

Арифметическая составляющая бракоразводного контракта для такого зажиточного человека, как Моэм, была не катастрофичной, но весьма неприятной. По решению суда Моэм обязуется выплатить экс-миссис Моэм единовременно 12 тысяч фунтов, плюс выплачивать 2400 фунтов ежегодно, если Сайри не вступит в новый брак, плюс отдаёт ей полностью обставленный дом в Челси на Кингз-Роуд и «роллс-ройс» в придачу, плюс выплачивает 600 фунтов ежегодно — на обеспечение дочери Лизы.

Лизе в год развода родителей исполнилось четырнадцать лет. В одном из писем к экс-супруге Моэм пишет: «Я почти ничего не сказал о нашей дочери Элизабет, но ты ведь знаешь, я постоянно о ней думаю, знаешь, как много я сделал в последние годы ради её блага. Ради её блага, но и ради нас обоих я желал бы продолжать нашу совместную жизнь, если только ты захочешь пойти мне навстречу».

На самом деле всё было не совсем так. Большую часть года Моэм находился вдали от дочери, как, впрочем, и от её матери. Известно, однако, что те немногие недели и месяцы, когда Моэм жил в Лондоне, он регулярно уделял дочери полчаса времени между бриджем в клубе и очередной театральной премьерой и «ради её блага» читал ей на ночь сказку или играл с ней.

Когда дочь выросла, ситуация не претерпела существенных изменений. Лиза вспоминает, что между 1927 годом (ей — двенадцать) и 1936-м (ей — двадцать один, и она собирается замуж) с отцом она встречалась не чаще раза в год. «Я его толком не знаю. Совсем не знаю», — как-то призналась она. Моэм, со своей стороны, тоже плохо знал собственную дочь, зато был уверен: всё, что в ней есть плохого, — от матери. «Лиза никогда не проявляла интереса к тому, чтобы себя содержать, — сокрушался он. — И виновата в этом её мать. Эту глупую женщину всегда занимало только одно — социальное положение. Она всегда была снобкой. Это она научила Лизу интересоваться только одним — как бы повыгоднее выскочить замуж. Сайри я обвиняю не только в том, чего из-за неё в жизни лишился я, но и в том, чего по её вине лишена Лиза».

Как и её мать, Лиза, с точки зрения Моэма, слишком легко тратила деньги.

Моэм, однако, считал себя хорошим отцом. Он говорил: «Клянусь, я делал всё возможное, чтобы быть ей хорошим отцом. Вернее так: я был хорош настолько, насколько мне позволяли обстоятельства и она сама. Я всегда помогал ей и её детям, когда это было необходимо. Я никогда не требовал от неё ни послушания, ни лояльности. И все же я люблю её. Но учтите, она всегда жила сама по себе, и я всегда считал, что её мать оказывает на неё дурное влияние».

Лиза и в самом деле жила «сама по себе» и в отце особенно не нуждалась. Ни обстоятельства, ни сама Лиза — сначала жена состоятельного дипломата, затем лорда, — как правило, не требовали от Моэма ни нежных отцовских чувств, ни существенной финансовой помощи.

Самый, пожалуй, известный роман Уильяма Сомерсета Моэма – это "Театр", написанный в 1937 году. Поистине, это гениальное произведение, которое хочется перечитывать снова и снова. Автор настолько тонко чувствует психологию зрелой женщины, переживающую кризис "середины жизни", что порой не верится, что такое мог написать мужчина.

Главная героиня романа - Джулия Ламберт. Это самая знаменитая театральная актриса Англии, жизнь которой удалась. Джулии 46 лет, у нее есть семья - успешный муж Майкл, владелец и режиссер театра "Сиддонс", в котором она играет, взрослый сын Роджер, есть слава и море поклонников.

Но свои чувства героиня проявляет в основном в игре на сцене, так как её муж весьма сух, сдержан, практичен, и юношеская любовь Джулии к нему угасла, так и не найдя взаимности. В то время, когда разворачивается действие романа, Джулия знакомится с молодым бухгалтером Томасом Феннелом, который моложе её на 25 лет. Джулия влюбляется в него, и с головой отдаётся захватившему её чувству. Героиня всячески одаривает возлюбленного, приближает его к своей семье, иногда даже забывая о приличиях. Но страсть Томаса быстро проходит, и он уже воспринимает Джулию, как источник возможных выгод для себя. Увлёкшись молодой актрисой Эвис Крайтон, Томас при помощи Джулии устраивает её в театр "Сиддонс". Пережив бурю негативных эмоций, сомнений в своей привлекательности, Джулия, как сильная мудрая женщина, справляется с чувствами к Томасу, и роман заканчивается триумфом героини в спектакле, в котором дебютировала Эвис Крайтон, и это должен был быть её успех. Талант гениальной актрисы победил молодость. А Джулия, в очередной раз разочаровавшаяся в искренних чувствах, произносит: "Говорят: игра — притворство. Это притворство и есть единственная реальность"

Театр уж пуст. Позируя, актриса
Присела, как шанхайская мадам,
Что долларов за двести или триста
Предложит господам несветских дам.

Вы любите театр в той же мере,
В какой в него актриса влюблена?
Премьера! Зов кулис! Озноб в партере!
И рампа, как десна, обнажена.

Ах, публика! Должно быть двести-триста
Поклонников в ритмичном "бравобис!".
Актрису, по желанью романиста,
Играет в жизни сам же романист.
(Геннадий Кацов. Грехэм Сазерленд, Портрет Сомерсета Моэма, 1949)


Вот как описывает Моэм летний день 1939 года на вилле в одной из своих поздних автобиографических книг «Строго по секрету»:
«Жизнь мы вели простую и каждый день делали примерно одно и то же. Я встаю рано и завтракаю в восемь, что же до остальных гостей, то они в пижамах и халатах спускались вниз в самое разное время. Когда, наконец, все были готовы, мы рассаживались по машинам и ехали в Вильфранш, загружались в стоявшую у причала яхту и плыли в маленькую бухту на другой стороне Кап-Ферра, где купались и загорали до тех пор, пока, снедаемые волчьим аппетитом, не набрасывались на огромную миску макарон, сваренных нам итальянским матросом Пино. Мы поглощали макароны и запивали их лёгким красным вином „Вен Розе“, бочку которого я закупил в горах. Потом мы бездельничали и спали и снова купались, а после чая возвращались домой поиграть в теннис. Ужинали мы на террасе под апельсиновыми деревьями, по раскинувшемуся внизу морю протянулась ослепительно белая дорожка от полной луны. Было так красиво, что захватывало дух. В те мгновения, когда легкая застольная беседа и смех затихали, на нас обрушивалось многоголосое кваканье сотен маленьких зеленых лягушек из пруда в конце сада. После ужина Лиза, Винсент (Лизин первый муж) и их друзья брали машину и отправлялись в Монте-Карло на танцы».

Этот отрывок может создать впечатление, что Моэм проводил так все летние дни. В действительности же, это — исключение, на самом же деле день по большей части был расписан по минутам и подчинён строжайшему рабочему распорядку хозяина дома. Сразу после завтрака в 8 часов утра Моэм удалялся к себе в кабинет, где трудился, не отвлекаясь ни на минуту, до 12.45.

Творчество Моэма продолжало пополняться пьесами, рассказами, романами, очерками и путевыми заметками. К 1940 году Уильям Сомерсет Моэм уже стал одним из самых известных и богатых писателей английской художественной литературы. Моэм не скрывал того факта, что пишет "не ради денег, а для того, чтобы избавиться от преследующих его воображение замыслов, характеров, типов, но, при этом, отнюдь не возражает, если творчество обеспечивает ему, помимо прочего, ещё и возможность писать то, что он хочет, и быть самому себе хозяином".

Дочь Лиза часто гостила на вилле как в 1930-е годы, так и после войны, до войны — с первым мужем, швейцарским дипломатом, после войны — со вторым, британским аристократом; приезжала и с детьми — и от первого, и от второго брака. До конца 1950-х годов отношения отца с дочерью были, можно сказать, безоблачными, хотя, как уже говорилось, в целом довольно прохладными, а вот между братьями Моэм, старшим Фредериком и младшим Уильямом, — мягко говоря, согласия не было, хотя Фредерик с женой и сыном Робином, будущим писателем, нередко гостил на вилле Моэма.

Уильям, как мы помним, не скрывал своего резко отрицательного отношения к Фредерику, общался с ним редко и неохотно, предпочитая иметь дело не с ним, а с его обаятельной, весёлой и дружелюбной женой — горячей поклонницей его таланта. Тем не менее, Уильям с братом не порывал. Лорд Фредерик Герберт, в свою очередь, не одобрял образа жизни Уильяма и был отнюдь не в восторге, что его сын Робин дружен с Уилли и находится под его влиянием.

Большую часть Второй мировой войны Моэм, которому уже было далеко за шестьдесят, находился в США – сначала в Голливуде, где много работал над сценариями, а позже – на Юге.

В 1944 году вышел роман Моэма "Остриё бритвы". Роман описывает эпоху между двумя мировыми войнами, давая яркую характеристику разным слоям европейского и северо-американского общества. В романе Моэм дал прекрасные описания и психологические портреты ярких типичных персонажей не только эпохи, но в чём-то современных всегда.

В том же 1944 году Моэм переехал в Англию, а затем, в 1946 году, вернулся на свою виллу во Франции, где он жил в перерывах между частыми и длительными путешествиями. Новым секретарем писателя после смерти Хэкстона в 1944 году становится Алан Сирл, с которым Моэм познакомился ещё в 1928 году, когда тот работал в благотворительной организации при больнице.

После 1948 года Моэм оставил драматургию и художественную прозу, и писал эссе, по преимуществу на литературные темы.

Летом 1955 года умерла бывшая жена, Сайри. Моэм, говорят, радовался, что не должен впредь её содержать. Своей близкой приятельнице Барбаре Бэк он писал: «С моей стороны было бы лицемерием делать вид, что я опечален смертью Сайри. Она с самого начала и всю жизнь мучила меня. Мне говорили, что она надеялась меня пережить. Интересно, приходило ли ей в голову, когда она оглядывалась назад, во что она превратила свою жизнь». Верно, Моэм не любил жену, стыдился её и обвинял во всех смертных грехах, однако в чем-то, надо признать, отдавал ей должное.

В 1962 году Моэм официально усыновил своего молодого секретаря Алана Сирла, лишив права на наследование свою дочь Элизабет, поскольку до него дошли слухи о том, что она собиралась ограничить его права на собственность через суд, по причине его неправоспособности. А слухи эти, надо сказать, распространял сам Сирл. Элизабет, однако, через суд добилась признания своего права на наследство, и усыновление Моэмом Сирла стало недействительным. В итоге же Лиза получила виллу «Мавританка», а Сирл — обстановку виллы, 140 тысяч долларов и процент с продаж произведений писателя.

Последняя прижизненная публикация Моэма, автобиографические заметки "Взгляд в прошлое", печаталась осенью 1962 года на страницах лондонской "Санди экспресс". Всего же за свою долгую жизнь Уильям Сомерсет Моэм написал 20 романов, почти 30 пьес (некоторые из них сохранились в рукописи и до сих пор не опубликованы), множество сборников рассказов, путевых заметок и автобиографических книг.

Уильям Сомерсет Моэм скончался от пневмонии 15 декабря 1965 года на 92-м году жизни во французском городке Сен-Жан-Кап-Ферра, близ Ниццы. По французским законам пациентов, умерших в больнице, полагалось подвергать вскрытию, но писателя отвезли домой, и 16 декабря официально сообщили, что он скончался дома, на своей вилле. Могилы как таковой у писателя нет, поскольку, по его завещанию, его прах был развеян под стенами школьной библиотеки, которая впоследствии получила имя Библиотеки Моэма, при Королевской школе в Кентербери, которую он так не любил при жизни, однако сам решил вернуться туда после смерти.

И несколько слов о потомках Моэма. Его дочь Мэри Элизабет (1915-1998) была замужем два раза. Первый её муж, до 1947 года – Винсент Рудольф Паравичини. От этого брака в 1937 году родился Николас Винсент Сомерсет Паравичини. Он женился на Мэри Энн Паркер Боулз, родственнице Камиллы Паркер Боулз, той самой, которая сейчас является супругой принца Чарльза. Их сын, правнук Моэма, Дэрэк Паравичини, родился в 1979 году намного раньше срока, в 25 недель. Из-за кислородной терапии, которую ему проводили, ребенок ослеп. Также следствием терапии стали проблемы с развитием мозга, которые привели к аутизму. Но, несмотря на это, на сегодняшний день Дэрэк – известная личность, популярный музыкант, о нем снимают передачи, пишут книги. Он стал примером для подражания для многих семей, где есть дети с ограниченными возможностями.

Второй ребёнок от брака Мэри с Винсентом – Камилла Паравичини, которая умерла в 2009 году.

Вторым браком, с 1948 года, Мэри Элизабет была замужем за лордом Джоном Адрианом Луи Хоупом, сыном бывшего вице-короля Индии лорда Линлитгоу. Их дети – Джулиан Джон Сомерсет Хоуп (1950-2009) и Джонатан Чарльз Хоуп (1952)

Список использованной литературы:

Колдер, Р. Сомерсет Моэм: жизнь и творчество. – М.: Интердиалект, 2001.
Моэм, У.С. Искусство слова. – М.: Художественная литература, 1989.
Моэм, У.С. Подводя итоги. – М.: Высшая школа, 1991.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Proto



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 29.09.2010
Сообщения: 2815
Откуда: Рига

СообщениеДобавлено: Сб Янв 25, 2014 10:54 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Я ещё раз скажу, и не для лести- молодец! Какой интересный, полезный, глубокий рассказ! Молодец, что заострила внимание на этом творчестве. Ещё и ещё перечитаю компиляцию. Уже завтра. Что бы сделать комментарии. Если они мне покажутся уместными. Ведь такое комментировать... это не про горящие покрышки на Майдане поболтать... И в очередной раз сожалеть о том, что вот они не горят же... на Елисейских полях и всё тут! Что вот стреляют... из охотничьих ружей... в людей. И сразу ясно и понятно даже профессору по зоофилии- ПЯТАЯ колонна. Только вот мне, чайнику, не ясно... чья колонна?! Вот и Моэм-то об этом. Улыбка

http://test.dailylviv.com/assets/upload/383928123.jpg


Последний раз редактировалось: Proto (Чт Янв 30, 2014 12:48 pm), всего редактировалось 1 раз
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Вт Янв 28, 2014 8:06 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Ну а возвращаясь к Моэму, к его шпионской деятельности в России. Ведь цель его была - не допустить выхода России из войны, а попутно он мог проследить судьбу золотого запаса России. А так - ушло золото в неизвестном направлении...
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Вт Фев 04, 2014 10:57 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Так прошёл вечер о Моэме в библиотеке: http://www.cbs2sao.ru/index.php?id=461
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Сб Апр 05, 2014 8:27 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Уильям Шекспир

(1564-1616)

Нет в мире более знаменитого писателя, чем Шекспир – и нет более загадочного. Произведения Шекспира содержат энциклопедическую информацию по географии и истории не только Англии, но и Франции, Италии, Испании, Древней Греции и Рима. Автор демонстрирует знание юриспруденции и медицины, военного дела и мореплавания. На языке пьес Шекспира в те годы в Англии говорили только очень образованные люди, но никак не жители глубинки, в которой родился писатель. Если словарный запас рядового англичанина в конце XVI века состоял примерно из 400 активно используемых слов, у выпускника Кембриджа он был в 10 раз больше – около 4 тысяч, то автор шекспировских пьес пользовался 20 тысячами слов.

Принято считать, что он родился 23 апреля 1564 года в городке Стратфорде на западе Англии и умер там же в 1616 году, в 52 года.

Дом, где родился Шекспир, сохранился до наших дней.

Его отец - Джон Шекспир - изготовлял перчатки. Он был довольно зажиточным мастеровым, и даже однажды был избран в муниципальный комитет города. Мать Шекспира, Мэри, была дочерью Роберта Ардена, мелкопоместного дворянина из Уорикшира, происходившего из древнего рода католиков Арденов.

Уильям был третьим ребёнком в семье, однако, двое старших умерли во младенчестве. После него родились ещё две дочери, одна из которых тоже скончалась ребёнком, и три сына. Таким образом, Мэри Шекспир родила восемь детей, и только Уильям дожил до возраста 52 года.
Принято считать, что юный Уильям учился в местной "грамматической" школе, хотя списки учеников не сохранились. Школа эта была одной из лучших провинциальных школ Англии, где сыновья горожан получали бесплатное образование, изучая латинский, греческий, историю и литературу.

В 1582 году, в возрасте восемнадцати лет Шекспир женился на дочери соседского помещика Энн Хетеуэй, которая была на восемь лет старше его, и имел от этого брака троих детей: дочь Сьюзен и близнецов Джудит и Хэмнета (Хэмнет скончался в возрасте 11 лет от чумы).

Как жил Шекспир в Стратфорде после женитьбы, достоверных данных нет. Считается, что какое-то время он был помощником мясника. Заработка не хватало, и чтобы прокормить семью, Уильям браконьерствовал в угодьях местного землевладельца. За убийство оленя сэр Томас Люси Чарликоут подал в суд. Уильяму ничего не оставалось, как бежать из родного города, бросив жену и детей. Предание гласит, что Уильям сбежал с труппой бродячего театра. У женщин того времени не было документов, и, воспользовавшись этим и переодевшись в женское платье, Шекспир уехал из Стратфорда в Лондон. Больше 20 лет Шекспир не показывался в родном городе, опасаясь судебного преследования, но жене и детям регулярно посылал деньги.

В Лондоне Шекспир устроился караулить у театра лошадей богатых зрителей. В конце 80-х годов он поступил на работу в труппу Р.Бербеджа. Актёром Шекспир был неважным, ему доверяли лишь второстепенные роли.

С 1595 года Шекспир упоминается как совладелец «Труппы лорда Чемберлена», а через четыре года - как совладелец театра «Глобус».

Однако нет никаких документальных указаний на то, что актёр Шекспир был и драматургом. Первый, кто усомнился в авторстве Шекспира, был его современник, английский писатель Роберт Грин. В 1592 году в своём памфлете «На грош ума, купленного за миллион раскаяния» Грин, обращаясь к коллегам-драматургам, предупреждает их не доверять жуликоватым актёрам: «…есть среди них ворона — выскочка, украшенная нашим оперением, кто с сердцем тигра в шкуре актёра…воображает себя единственным потрясателем сцены в стране…».

«Потрясателем сцены» мог быть только Уильям Шекспир — его фамилия Shake-speare переводится как «потрясающий копьём».

И самое удивительное – мы не только не знаем его рукописей, но не осталось ни одной строки, написанной его собственной рукой. Всё, что до нас дошло от Шекспира – или почти всё – это его опубликованные пьесы.

Пьесы Шекспира ставились в театре «Глоб» и были знамениты уже при его жизни, но самого Шекспира, кажется, никто из его современников не знал. Никто не оставил о нём ни малейших воспоминаний. Между тем, это было время расцвета английской литературы, и мы имеем множество писем, дневников, документов того времени; о писателях, даже гораздо меньших талантом, мы много знаем, но о нём – как о писателе – не говорит никто.

Мало того, об актёре по имени Шекспир сохранились документы, делающие его историю ещё более загадочной. Это судебные дела, сохранившиеся в английских архивах и не имеющие никакого отношения к литературе. Актёр Шекспир – тот самый Уильям Шекспир, которого заслуженно считают величайшим из когда-либо живших поэтов – оказывается, вёл некрасивые сутяжные дела, преследуя своих должников; а должники были потому, что он вёл торговые дела и давал деньги взаймы под проценты. В самом зените своей литературной славы он больше всего был занят скупкой солода для пивоварения. Среди тех, кого он преследовал за долги, был его земляк, у которого он в судебном порядке изъял неуплаченный долг в два шиллинга.

Что же Шекспир написал своей рукой? Есть шесть образцов его подписей под денежными документами, три из них представляют его завещание. Неряшливый вид, кляксы говорят о том, что Шекспир не был знаком с пером и что, видимо, он копировал приготовленную для него подпись, или же его рукой кто-то водил. И пишет-то он свою фамилию везде по-разному, но обычно с грамматическими ошибками.

До сих пор не обнаружено ни одного экземпляра его пьесы или сонета, написанного от руки, и этому нет правдоподобных объяснений. Есть только фантастические предположения.

Дочь Шекспира Джудит была неграмотной и в 27 лет могла только расписаться. Невероятно, чтобы Шекспир, если он написал пьесы, которые ему приписывают, позволил бы дочери остаться неграмотной, так что она не смогла бы даже прочесть ни строчки из того, что написал её отец.

По преданию, Шекспир был пьяница и гуляка, любивший пображничать с другом Беном Джонсоном в таверне "Сирена". Но за те двадцать лет, которые он провёл в Лондоне, он успел написать тридцать восемь пьес, то есть почти две в год. Кроме этого, он написал четыре поэмы и множество сонетов. Когда же он успевал писать, играть на сцене и к тому же пить и гулять?

Между тем, пьесы Шекспира написаны, несомненно, человеком высокой культуры; их автор – даже независимо от таланта – человек необъятной начитанности, знающий новые и древние языки, сведущий в философии, путешествовавший по Европе и знающий все тонкости светского обращения. Где Шекспир мог приобрести знание французского, итальянского, испанского и датского языков, не говоря уже о латыни и греческом?

Ну а не странно ли, что Шекспир так и не сыграл главных ролей в пьесах, которые он сам вроде бы написал? Кажется, высшим его достижением была роль Тени отца Гамлета. Это очень интересный и красноречивый образ, чтобы показать, что актёр Шекспир был лишь тенью того реального автора, который скрывался за этим именем.

Под конец жизни он покупал земли и оставил удивительное завещание – написанное не его рукой, а продиктованное нотариусу.

На трёх листах завещания идут подробные распоряжения о распределении остающегося после него имущества. Целую страницу занимает инструкция, как выплачивать младшей дочери Джудит причитающуюся ей сумму в сто пятьдесят фунтов стерлингов. Затем расписывается домашняя утварь. Посуда завещается внучке Елизавете "за исключением широкой позолоченной серебряной чаши". Сестре Джоан даётся "двадцать фунтов и всё носильное платье", а также дом, в котором она живёт. Другой дом и хозяйственные постройки завещаются старшей дочери Сьюзен, а собственной жене - "вторая по качеству кровать с принадлежностями".

Завещание пестрит мелкими бытовыми подробностями. Бросается в глаза то, что завещатель перечисляет мельчайшие предметы своего имущества, но не упоминает ни одной рукописи и ни одной книги! Между тем, у автора, демонстрирующего знакомство с литературой всех веков, должна была быть хорошая библиотека.

Книги тогда были очень дороги, а рукописи Шекспира просто бы не имели цены. Шекспир же, вопреки своей известной скупости, не делал никаких попыток хоть как-то контролировать издания своих пьес, многие из которых печатались анонимно. Насколько известно, его родственники и наследники не участвовали в издании его Первого Фолио после его смерти и не имели от этого никаких финансовых выгод. Будь Шекспир автором пьес, которые ему приписывают, тогда его рукописи и неопубликованные пьесы определённо составили бы его самое ценное достояние. Однако в своём завещании, делая оговорки о подержанной кровати и «большой серебряной позолоченной вазе», он даже не упоминает и не завещает никому свои рукописи.

Этого мало. После смерти Шекспира в 1616 году не осталось ни одного его изображения. Самый известный портрет Шекспира, так называемый портрет Флауэра (Флауэр – это не автор, а владелец портрета), на котором имеется дата «1609», признан подделкой.

Другое известное изображение Шекспира – это более поздняя гравюра работы художника Друшаута 1623 года.

Изображение на гравюре очень похоже на изображение на портрете, и поэтому возможно, что портрет – это копия с гравюры. Но дело в том, что Друшаут тоже никогда не видел Шекспира. Изображённое на портрете лицо представляет, скорее, посмертную маску. Следует обратить внимание на любопытную линию, идущую от уха к подбородку. Не означает ли эта линия, что портрет в самом деле представляет собой маску, которая оканчивается этой линией? Интересно и то, что голова не связана на портрете с телом, а покоится на воротнике.

Существенные различия в портретах и других художников убедительно говорят о том, что эти художники не знали подлинного облика Шекспира.

Противоречие между драматургом Шекспиром и актером Шекспиром было столь разительным, что уже в 19 веке шекспироведы разделились на два лагеря. Большинство из них продолжало настаивать на старой версии гениального актёра-самоучки. Все сомнения эти люди парировали словом «гений»: что было физически и морально невозможно для любого человека, считалось возможным для «гения».

Советские шекспироведы всегда традиционно придерживались именно такой позиции, названной позднее стратфордианской. В их числе были известные ученые Александр Аникст и Юрий Шведов. Это обусловливалось, по-видимому, идеологическими соображениями. Советскому читателю нужен был "настоящий", традиционный Шекспир - выходец из английской провинции, сын простого англичанина, который, благодаря своему гению, не учась больше нигде, написал множество гениальных произведений; который затем в 1612 году, устав от писательства и актерства, вернулся в родной Стратфорд доживать свой век со своей семьёй.

Сторонники другой теории - так называемое «антистратфордианское» или «нестратфордианское» движение - отвергали авторство Уильяма Шекспира. К этому движению принадлежали такие выдающиеся личности, как Марк Твен и Зигмунд Фрейд, которые также сомневались в существовании Шекспира.

"Шекспир - самый известный из всех никогда не существовавших людей", - сказал Марк Твен.

Кого же прочили на роль автора шекспировских творений?

В списке претендентов на авторство — 58 человек. Это и известные литераторы Бен Джонсон и Кристофер Марло, и политический деятель Френсис Бэкон, и знатные вельможи: графы Оксфорд, Эссекс и Рэтленд, и мореплаватель-пират, сэр Уолтер Рэйли. Есть даже одна женщина, графиня Пемброк.

Мы не будем рассматривать подробно все гипотезы, лишь обратим внимание на плюсы и минусы наиболее вероятных.

Гипотеза первая - Френсис Бэкон (1561-1626).

Ещё в 1785 году Джеймс Уилмот сделал предположение, что автором произведений Шекспира является философ, литератор, композитор и математик Фрэнсис Бэкон. В 1857 году англичанка Делия Бэкон написала книгу «Разоблачённая философия пьес Шекспира», где уточнила, что подлинным автором пьес Шекспира был целый кружок единомышленников во главе с Фрэнсисом Бэконом.

Фрэнсис Бэкон – это самый блестящий ум елизаветинского времени, знаменитейший эзотерик Европы, один из глав ордена розенкрейцеров в Англии. Во время учебы в колледже Бэкон входил в тайное общество «Орден шлема». Члены Ордена поклонялись Афине Палладе, одним из имен которой было «потрясающая копьем», что по-английски звучит как «Shaker-of-the-Spear». Поэтому, предполагается, что когда сэр Френсис встретил необразованного фермера по фамилии Shakespear, он решил, что это знак свыше, и воспользовался его именем.

На страницах произведений Шекспира мы часто встречаем настоящие розенкрейцеровские послания и шифрограммы. Самый распространённый вид шифрограмм розенкрейцеров – это акростих. Чтобы зашифровать имя человека, который должен был незримо, тайно присутствовать на страницах текста, набирали его фамилию и имя заглавными буквами строк произведения. Так в первой сцене «Бури» имеется акростих, который явно указывает нам на Бэкона:

Begin to tell me what I am, but stopt
And left me to booteless Inquisition,
CONcluding, stay: not yet.

Бэкон свободно владел латынью, более того, он писал все свои сочинения на латыни, и затем только эти произведения переводились на английский и французский языки. Шекспир же, по сохранившимся воспоминаниям современников, «плохо владел латынью и ещё хуже знал греческий». А между тем, пьесы Шекспира насыщены латынью. Действие пьес часто происходит в античной Греции и Риме.
Интересно, что эта мистификация (если она действительно имела место), длящаяся так долго, вдруг резко прекращается в 1612 году. Это как раз можно объяснить обстоятельствами жизни Фрэнсиса Бэкона, который в это время приступил к созданию своих самых важных произведений - «Новая Атлантида» и «Новый Органон». А Шекспир возвращается к себе в Стратфорд, и последние четыре года его жизни – это молчание, уход во мглу, из которой он и вышел.

Гипотеза вторая - Кристофер Марло (1564-1593).

Согласно другой теории, пьесы и сонеты Шекспира принадлежат перу знаменитого английского драматурга XVI века Кристофера Марло. Этот весельчак и гений был ещё и шпионом Елизаветы I.

На авторство Марло косвенно может указывать то, что в пьесах Шекспира часто встречаются места, связанные с графством Кент, откуда Марло был родом. Стратфорда же, родного города Шекспира, в его пьесах нет.

Судя по текстам пьес, драматург прекрасно разбирался в истории и жизни Шотландии, в которой никогда не был, а вот Марло за несколько лет до своей «смерти» преподавал (шпионил в пользу Елизаветы) при дворе Якова VI.

Основное слабое место этой теории в том, что Кристофер Марло погиб в кабацкой драке в мае 1593 года в возрасте 29 лет. Однако, имеются все основания полагать, что на самом деле прожил Кристофер гораздо дольше. Есть предположения, что его, после шпионского «провала», отправили в ссылку. Сначала — во Францию, затем — в Испанию и, наконец, в Италию. На чужбине Марло прожил почти десять лет. А для того, чтобы продолжать издаваться в Англии, он и воспользовался именем актёра Уильяма Шекспира.

Гипотеза третья - Сэр Генри Невилл (1564-1615).

Не так давно список претендентов пополнился ещё одним именем. Бывшая преподавательница университета Портсмута Бренда Джеймс и профессор истории из Уэльского университета Уильям Рубинштейн опубликовали книгу с громким названием «Правда выйдет наружу». Ранее её героя, сэра Генри Невилла, в качестве претендента «на Шекспира» не рассматривали.

Богатый землевладелец из Беркшира, блестящий дипломат и политик, сэр Невилл имел прекрасное образование, знал множество языков, часто путешествовал по Европе. Его жизнь, как в зеркале, отражает эволюцию творчества Шекспира. Действие пьесы «Мера за меру» происходит в Вене, которую Невилл посетил в 1580 году. Действия «Ромео и Джульетты», «Укрощения строптивой», «Двух веронцев» и «Венецианского купца» разворачиваются на севере Италии. В этих краях Генри Невилл провёл два года.

Результатом пребывания сэра Генри во Франции стала, по мнению Джеймс и Рубинштейна, пьеса «Генрих V». Невилл, в отличие от Шекспира, отлично владел французским, именно на этом языке написаны отдельные сцены трагедии.

Действие «Бури» происходит, по мнению многих шекспироведов, на одном из Бермудских островов. Являясь директором Лондонской Виргинской компании, торговавшей с Америкой, Невилл имел доступ к отчёту, в котором описывалось, как в 1609 году пошёл ко дну один из кораблей компании. Эта история, спустя два года, легла в основу «Бури». Шекспир не мог знать о подробностях крушения. Они хранились в строжайшей тайне, поскольку информация могла вызвать крах на бирже и резкое падение стоимости акций компании.

Самым же серьёзным документальным доказательством авторства Невилла Джеймс и Рубинштейн считают найденный в 1867 году лист бумаги. В верхнем углу написано имя сэра Генри Невилла, а ниже содержатся семнадцать (!) разных вариантов подписи Уильяма Шекспира, сделанные, как подтвердили специалисты-графологи, рукой Невилла.

Почему же Невилл не подписывал пьесы своим именем?
Во-первых, в XVI веке занятия литературой, и особенно театром, считались недостойными знатных дворян. К тому же сэр Невилл не мог подписаться под политически неблагонадёжными литературными произведениями. Достаточно вспомнить, что в «Ричарде II» речь идёт о насильственном свержении монарха.

Почему Генри Невилл выбрал для прикрытия имя Уильяма Шекспира? У исследователей есть два объяснения. Во-первых, патроном Шекспира был граф Саутгемптон. Он же являлся близким другом Невилла и мог их познакомить. Во-вторых, Невилл и Шекспир были дальними родственниками через мать Шекспира, Мэри Арден.

Гипотеза четвёртая - Роджер Рэтленд (1576-1612).

В 1907 году Карл Блейбтрей создал "ретлэндовскую теорию". Эта теория была разработана в 1918 году бельгийцем Дамблоном и изложена на русском языке Ф. Шипулинским в 1924 году в его книге "Шекспир-Ретлэнд". Российский филолог и литературовед Илья Менделевич Гилилов продолжил эту версию в книге «Игра об Уильяме Шекспире, или Тайна Великого Феникса», вышедшей в 1997 году.
Роджер Мэннерс, 5-й граф Рэтленд был известным английским аристократом. Он рано остался без отца. Благодаря своему знатному происхождению Роджер Мэннерс стал "ребенком государства", воспитывал его знаменитый философ и ученый Фрэнсис Бэкон.
По мнению Гилилова, он-то вместе со своей женой Елизаветой и писал под именем Шекспира.

Вот примеры, говорящие в пользу этой теории.

В колледже Рэтленд имел прозвище "Shake-Speare" ("Потрясающий Копьем"), то есть почти однофамилец Шекспира.

Далее. В «Гамлете» участвуют два датских офицера - Розенкранц и Гильденстерн. Оказывается, так звали двух датских студентов, учившихся в Италии, в Падуанском университете вместе с Рэтлендом.

В «Гамлете» же содержатся некоторые подробности устройства королевского замка Эльсинора, которые могли быть известны только человеку, который лично там побывал. Кроме того, во втором издании пьесы в 1604 году включены кое-какие дополнительные черты местного датского колорита. А Рэтленд как раз посетил Эльсинор дважды в 1599 и 1603 годах.

Актёр Шекспир же был выбран в качестве подставного автора и, несомненно, получал за это плату. После смерти в 1612 году графа Рэтленда через две недели кончает жизнь самоубийством его жена Елизавета, и договор с Шекспиром прекращается; ему предлагается покинуть Лондон навсегда. Он возвращается в Стратфорд, покинув театр, и больше ничего не выходит под именем «Шекспир».

Гипотеза пятая - Эдуард де Вер (1550-1604).

Не так давно была выдвинута и завоевала немало сторонников гипотеза, что автором произведений, подписанных именем Шекспир, был лорд Эдуард де Вер - одна из наиболее загадочных фигур позднего английского Ренессанса. Первым это предположение высказал лондонский исследователь Дж. Томас Луни.

Эдуард де Вер, 17-й герцог Оксфордский, незаконнорожденный сын королевы Елизаветы, был всесторонне образованным аристократом, который великолепно ориентировался в обстановке королевского двора и в политике - точно так же, как автор шекспировских творений. Ещё при его жизни современники считали де Вера одним из наиболее выдающихся авторов театральных пьес. Сам же он содержал собственную труппу, дававшую также частные спектакли для королевы. Многие события в его биографии напоминают факты из жизнеописаний шекспировских героев (как и Гамлет, он рано потерял отца и страдал из-за повторного замужества матери).

Основное слабое место этой теории в том, что Эдуард де Вер умер в 1604 году, тогда как Шекспир писал до 1612 года.

Кто же был подлинным Уильямом Шекспиром? Получим ли мы когда-нибудь убедительный ответ на этот вопрос? Ясно одно: кем бы он ни был, - а в многочисленных спорах о личности великого драматурга и поэта точка будет поставлена не скоро, возможно, что и никогда - создания гения Ренессанса сегодня по-прежнему вдохновляют режиссёров, актёров, поэтов всего мира.

Творческое наследие Шекспира огромно - 38 пьес, 154 сонета, 4 поэмы. Пьесы Шекспира переведены на все основные языки и ставятся чаще, чем произведения других драматургов.

Давайте чуть подробнее остановимся на сонетах. Сонеты Шекспира – это вершина его поэтического творчества. Большая их часть написана в период с 1592 по 1599 год. На русский язык сонеты переводились многими поэтами множество раз. Если вспомнить всех, кто занимался переводами сонетов, то насчитается не меньше сотни фамилий. На сегодняшний день по-прежнему наиболее известны и популярны переводы Маршака, хотя шекспироведы считают их не вполне точными. Среди других переводчиков можно назвать Валерия Брюсова, Бориса Пастернака, Татьяну Щепкину-Куперник, Константина Фофанова, Модеста Чайковского.

Попробуем сравнить разные переводы всего лишь одного известного сонета.

Сонет 90.

Уж если ты разлюбишь - так теперь,
Теперь, когда весь мир со мной в раздоре.
Будь самой горькой из моих потерь,
Но только не последней каплей горя!

И если скорбь дано мне превозмочь,
Не наноси удара из засады.
Пусть бурная не разрешится ночь
Дождливым утром - утром без отрады.

Оставь меня, но не в последний миг,
Когда от мелких бед я ослабею.
Оставь сейчас, чтоб сразу я постиг,

Что это горе всех невзгод больнее,
Что нет невзгод, а есть одна беда -
Твоей любви лишиться навсегда.


(перевод Маршака)

А так звучит этот же сонет в переводе Щепкиной-Куперник:

Так пусть же ненависть является твоя;
Но уж скорей, пока судьба ко мне жестока.
Соединись и ты с преследованьем рока
И придави меня - пока несчастен я.

Когда же властвовать печаль не будет мною,
Ты на меня тогда не напади тайком
И туч не нагони, - вслед за дождливым днём
Настигнув бурею нежданною ночною.

Покинешь ты меня?.. Покамест я борьбой
Измучен не вконец - рази без сожаленья;
Так раньше всех других приму без промедленья
Ужаснейший удар, мне посланный судьбой.

И всё, что горем мнил, - душе, тоской объятой,
Покажется ничем перед твоей утратой.


А вот как перевёл этот же сонет Модест Чайковский:

Коль хочешь быть врагом мне - будь им ныне,
Когда гоним я роком и людьми.
Примкни скорей к враждебной мне судьбине,
Но медленной отравой не томи!

Когда душа печали сбросит гнёт,
О, не буди подавленную муку!
За бурей вслед пусть дождик не идёт...
Не замедляй решённую разлуку,

Покинь, - но не последним, умоляю,
За меньшими печалями вослед,
Нет, сразу порази! Тогда познаю
Тягчайшую из выпавших мне бед.

И горе, что считаю ныне горем,
Покажется мне каплей рядом с морем!


Ну и напоследок – перевод Бориса Кушнера:

Уж если так - возненавидь скорей,
Покуда мир навис свинцовой тучей.
Обрушь удар со злой судьбой моей,
Но только после я прошу не мучай.

И если как-то справлюсь я с бедой,
Не стань тогда последнею невзгодой -
Пусть не утихнет ураган ночной
В обычном сером утре без исхода.

И коль разрыв, то сразу - не потом,
Когда все сгубит мелкая морока.
Уйди сейчас, чтоб твой уход, как гром,
Открыл мне суть свирепой мощи рока.

Чтоб понял я сквозь горечь прошлых бед,
Что жизнь лишь в том, со мной ты - или нет.


Уильям Шекспир скончался в 1616 году в возрасте 52 лет. Он был похоронен в Стратфорде на Эйвоне в Церкви Святой Троицы.

В нише над могилой установлен его бюст. Но похож ли он на Шекспира, никто не знает. Бюст ваял спустя шесть лет после смерти Шекспира скульптор, который никогда не видел покойного. Бюст изображал Шекспира, держащего мешок с зерном - символом богатства. В 1747 году граждане Стратфорда заменили мешок на перо.

Список использованной литературы:

Берджесс, Э. Уильям Шекспир. Гений и его эпоха.–М.: Центрполиграф, 2001.
Логинов, Д. Много шума из Шекспира // Смена.- 2008.- №10.- С.52-55.
Маген, Ж.-М. и А. Шекспир. – Ростов-на-Дону: Феникс, 1997.
Морозов, М.М. Театр Шекспира. – М.: ВТО, 1984.
Морозов, М. Шекспир, Бёрнс, Шоу… - М.: Искусство, 1967.
Смирнов, А.А. Шекспир. – Л.-М.: Искусство, 1963.
Холлидей, Ф. Шекспир и его мир. – М.: Радуга, 1986.
Шекспир, В. Избранные произведения. – М.: Гос. издат. худ. лит., 1953.
Шекспир, В. Сонеты. –Ростов-на-Дону, 2001.
Шекспир, В. Сонеты. – М.: ООО «Дом славянской книги», 2011
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Proto



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 29.09.2010
Сообщения: 2815
Откуда: Рига

СообщениеДобавлено: Вс Апр 06, 2014 9:12 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Какая замечательная тема! Отлично! Молодчинушка! Шeкcпира прочитал уже в ранней молодости, даже в юности. Под влиянием учительницы Янины Спрукте. На латышском языке. Не знаю, уж на сколько точные были переводы.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Proto



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 29.09.2010
Сообщения: 2815
Откуда: Рига

СообщениеДобавлено: Ср Апр 09, 2014 1:46 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Как жил Шекспир в Стратфорде после женитьбы, достоверных данных нет.
С одной стороны, не удивительно. Только лишь шестнадцатый век. Хотя, конечно, о жизни Данте (четырнадцатый век!) и Сервантеса (почти современник Шекспира) мы знаем гораздо больше.

Однако нет никаких документальных указаний на то, что актёр Шекспир был и драматургом. Вот это уже подозрительно. Быть драматургом, поэтом, мастером пера и не оставить после себя хоть бы крохи хоть бы литературной биографии. С другой стороны, литературная работа в то время не считалась престижной! А! Писаки! А! Журналяди! Не это ли можем услышать и сейчас от мало образованных, невежественных людей!

В Лондоне Шекспир устроился караулить у театра лошадей богатых зрителей. Чудно всё это! Бывший конюх стал всемирно известным творцом пьес, сонетов. Опять же, история знает очень продвинутых личностей, которые не имея соответсвующего образования пошли гораздо дальше своих образованных соотечественников.
Американский президент Авраам Линкольн имел лишь начальное образование. Из-за тяжёлого семейного положения посещал школу не более года. Кто сейчас не знает Линкольна?! А много кто помнит его гораздо более образованных соотечественников, скептиков политики знаменитого мужа Америки? На едкий вопрос, какое у него образование, он грустно, но честно отвечал: " Не достаточное." Но он очень любил книги и не расставался с ними всю свою жизнь. Став совершеннолетним, начал самостоятельную жизнь, упорно занимался самообразованием, сдал экзамены и получил разрешение на адвокатскую практику.

А автор книги " Закат Европы" знаменитый Освальд Шпенглер! Любимец евроскептиков! Его обвиняли в популизме, некомпетентности, шарлатанстве и даже в плагиате. Книги были для Шпенглера единственным постоянными спутниками в его неспокойной, одинокой жизни. Литературно- философские прозрения сформировались под воздействием пёстрого потока книг, изучения литературы путём самообразования. Для того что бы читать Достоевского в оригинале, Шпенглер изучал русский язык. Любимыми предметами были история и география, одновременно отмечалась и его одарённость математикой и литературой. И конечно же- его любовь к музыке. Она были той силой, которая соперничала с силой слова. Идеи самоучки Шпенглера указали пути философии многим и многим выдающимся мыслителям двадцатого века.

Так что... конюх, сторож, актёрушка Шекспир чисто теоретически тоже мог стать выдающимся писателем. Но, я- не шескпировед, что характерно. Смеется И, честно говоря, боюсь уж оправдать или тем более- засудить гения. Стоп На что окончательно не решаемся мы здесь на нашем Синус-е.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Proto



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 29.09.2010
Сообщения: 2815
Откуда: Рига

СообщениеДобавлено: Ср Апр 09, 2014 1:47 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

"И самое удивительное – мы не только не знаем его рукописей, но не осталось ни одной строки, написанной его собственной рукой. Всё, что до нас дошло от Шекспира – или почти всё – это его опубликованные пьесы."

"Есть шесть образцов его подписей под денежными документами, три из них представляют его завещание. Неряшливый вид, кляксы говорят о том, что Шекспир не был знаком с пером и что, видимо, он копировал приготовленную для него подпись, или же его рукой кто-то водил. И пишет-то он свою фамилию везде по-разному, но обычно с грамматическими ошибками."

Дочь Шекспира Джудит была неграмотной и в 27 лет могла только расписаться. Невероятно, чтобы Шекспир, если он написал пьесы, которые ему приписывают, позволил бы дочери остаться неграмотной, так что она не смогла бы даже прочесть ни строчки из того, что написал её отец.

"Завещание пестрит мелкими бытовыми подробностями. Бросается в глаза то, что завещатель перечисляет мельчайшие предметы своего имущества, но не упоминает ни одной рукописи и ни одной книги! Между тем, у автора, демонстрирующего знакомство с литературой всех веков, должна была быть хорошая библиотека."

Конечно. Странно всё это. Очень странно! Есть основания подозревать, что подлинное авторство знаменитых пьес и замечательных сонетов принадлежит другому автору!
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Proto



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 29.09.2010
Сообщения: 2815
Откуда: Рига

СообщениеДобавлено: Ср Апр 09, 2014 1:47 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

"Интересно, что эта мистификация (если она действительно имела место), длящаяся так долго, вдруг резко прекращается в 1612 году. Это как раз можно объяснить обстоятельствами жизни Фрэнсиса Бэкона, который в это время приступил к созданию своих самых важных произведений - «Новая Атлантида» и «Новый Органон». А Шекспир возвращается к себе в Стратфорд, и последние четыре года его жизни – это молчание, уход во мглу, из которой он и вышел."

Мало, очень мало я верю в эту версию. Фрэнсис Бэкон?! Написавший "Новый Органон"?! Создавший, по сути, новую философию. А что там до него было? Далёкая философия средневековья. Схоласты. Ой, как много ему нужно было сделать, чтобы сделать- философию. А не драматургию. "Жанры" такие разные. Человеческие возможности всё же ограничены. Слово "гений" , по крупному счёту, ничего не объясняет. За этим словом стоит другое слово. Труд. Гигантский труд. Самоорганизованность. Умение сконцентрироваться на главном. А это как раз и ограничивает наши земные возможности.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Proto



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 29.09.2010
Сообщения: 2815
Откуда: Рига

СообщениеДобавлено: Ср Апр 09, 2014 1:48 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

"Кристофер Марло (1564 - 1593)."
Ну, был такой английский писатель. Трагедия Марло "Тамерлан Великий". Драма "Трагическая история доктора Фауста". Трагедия "Мальтийский еврей". Пьеса "Эдуард II". Не густо. Погиб в возрасте 29 лет. И что- успел написать под чужим именем в Англии столько пьес, сонетов?! Нет! Такая версия- просто не серьёзная! И это не упрёк моей сотруднице по журналу Синус. Стоп Улыбка
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Proto



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 29.09.2010
Сообщения: 2815
Откуда: Рига

СообщениеДобавлено: Ср Апр 09, 2014 1:50 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

"Богатый землевладелец из Беркшира, блестящий дипломат и политик, сэр Невилл имел прекрасное образование, знал множество языков, часто путешествовал по Европе. Его жизнь, как в зеркале, отражает эволюцию творчества Шекспира. Действие пьесы «Мера за меру» происходит в Вене, которую Невилл посетил в 1580 году. Действия «Ромео и Джульетты», «Укрощения строптивой», «Двух веронцев» и «Венецианского купца» разворачиваются на севере Италии. В этих краях Генри Невилл провёл два года."
Мало ли кто и где часто путешествовал по Европе?!

"Действие «Бури» происходит, по мнению многих шекспироведов, на одном из Бермудских островов. Являясь директором Лондонской Виргинской компании, торговавшей с Америкой, Невилл имел доступ к отчёту, в котором описывалось, как в 1609 году пошёл ко дну один из кораблей компании. Эта история, спустя два года, легла в основу «Бури». Шекспир не мог знать о подробностях крушения. Они хранились в строжайшей тайне, поскольку информация могла вызвать крах на бирже и резкое падение стоимости акций компании."
Чем серьёзнее информация, тем более вероятной может стать её утечка. И дело то, что кто был подлинным автором и к чему имел доступ- не известно.

"Самым же серьёзным документальным доказательством авторства Невилла Джеймс и Рубинштейн считают найденный в 1867 году лист бумаги. В верхнем углу написано имя сэра Генри Невилла, а ниже содержатся семнадцать (!) разных вариантов подписи Уильяма Шекспира, сделанные, как подтвердили специалисты-графологи, рукой Невилла."
Графологи- не боги! И не всегда дают стопроцентную гарантию экспертизы. Мало ли как могли попасть к Невиллу и копии подписей Шекспира. Столь таинственного.

"Почему же Невилл не подписывал пьесы своим именем?
Во-первых, в XVI веке занятия литературой, и особенно театром, считались недостойными знатных дворян."

Да! Здесь- верно! Да кто такой?! Да как посмел?! Писака! Журналюга! Смеется Улыбка Грустный

Достаточно вспомнить, что в «Ричарде II» речь идёт о насильственном свержении монарха.
Да. Здесь содержится аргумент.

"Почему Генри Невилл выбрал для прикрытия имя Уильяма Шекспира? У исследователей есть два объяснения. Во-первых, патроном Шекспира был граф Саутгемптон. Он же являлся близким другом Невилла и мог их познакомить. Во-вторых, Невилл и Шекспир были дальними родственниками через мать Шекспира, Мэри Арден."
Не аргумент. Мир тесен. У всех есть или были родственники.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Proto



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 29.09.2010
Сообщения: 2815
Откуда: Рига

СообщениеДобавлено: Ср Апр 09, 2014 1:51 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

"В колледже Рэтленд имел прозвище "Shake-Speare" ("Потрясающий Копьем"), то есть почти однофамилец Шекспира."
Можно довольно смело предполагать, что в Англии это распространённое прозвище.

"Далее. В «Гамлете» участвуют два датских офицера - Розенкранц и Гильденстерн. Оказывается, так звали двух датских студентов, учившихся в Италии, в Падуанском университете вместе с Рэтлендом."
Распространённые фамилии. Совпадение. Пусть и двойное.

"В «Гамлете» же содержатся некоторые подробности устройства королевского замка Эльсинора, которые могли быть известны только человеку, который лично там побывал. Кроме того, во втором издании пьесы в 1604 году включены кое-какие дополнительные черты местного датского колорита. А Рэтленд как раз посетил Эльсинор дважды в 1599 и 1603 годах."
Конечно, замки не типовые "хрущёвки". Но... Что-то общее у них могло быть. Скажем, хоть- архитекторы, строители.

"Актёр Шекспир же был выбран в качестве подставного автора и, несомненно, получал за это плату."
Мог получать! А ведь... не факт!
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Proto



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 29.09.2010
Сообщения: 2815
Откуда: Рига

СообщениеДобавлено: Ср Апр 09, 2014 1:52 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

"Эдуард де Вер, 17-й герцог Оксфордский, незаконнорожденный сын королевы Елизаветы, был всесторонне образованным аристократом, который великолепно ориентировался в обстановке королевского двора и в политике - точно так же, как автор шекспировских творений. Ещё при его жизни современники считали де Вера одним из наиболее выдающихся авторов театральных пьес. Сам же он содержал собственную труппу, дававшую также частные спектакли для королевы. Многие события в его биографии напоминают факты из жизнеописаний шекспировских героев (как и Гамлет, он рано потерял отца и страдал из-за повторного замужества матери)."
Вот это мне кажется- более убедительная версия. Но, и тоже, только версия. Содержал большую труппу. Тем более, под покровительством королевы. В труппе могли быть и драматурги, поэты. Творческий коллектив. Рефералы. Модераторы. А де Вер у них- старший. Админ. Давал общую сюжетную линию произведения. А уж детали сочинить... так для этого и клерки есть! Конвейер. Творческая мастерская. Как у Дюма! Такое бывает у крупных писателей. От сюда- и плодовитость трудами. А уж королева то уж знала много историй и секретов! Но не царское это дело- пьесы писать! Улыбка

На версии авторства, связанной с Эдуардом де Вером можно остановиться и подробнее:
"Среди современных сторонников нестратфордианской версии граф Оксфорд считается наиболее подходящим кандидатом на авторство шекспировских произведений. Сторонники идеи о его авторстве приводят различные доводы своей правоты. Прежде всего, они находят схожесть между событиями, описываемыми в пьесах Шекспира, и реальными фактами из жизни де Вера. Так, он являлся зятем барона Бёрли, якобы прообраза Полония из «Гамлета»; дочь самого де Вера была помолвлена с Генри Ризли как раз в то время, когда, как считает большинство исследователей, были написаны первые сонеты Шекспира. Де Вер был приближённым королевы, человеком, прекрасно знавшим придворную жизнь и обычаи. К тому же был признанным драматургом и поэтом. В сохранившихся письмах граф Оксфорд высказывает мысли и идеи, схожие с изложенными в шекспировских произведениях. В его личной Библии отмечены места с комментариями его рукой, якобы совпадающими с цитатами из пьес великого драматурга.

Одним из решающих козырей «стратфордцев» (сторонников авторства Уильяма Шекспира) является датировка его произведений. Так, граф Оксфорд скончался 24 июня 1604 года, в то время как 11 произведений Шекспира были написаны позднее этой даты (в том числе пьесы «Буря» 1610 года и «Генрих VIII» 1613 года). «Оксфордцы» же настаивают на изначально ошибочной датировке этих сочинений. Кроме этого, «стратфордцы» справедливо указывают на тот факт, что в своих произведениях Шекспир практически никогда не пользовался ссылками на Библию, что обесценивает цитаты из молитвенника графа Оксфорда как доказательства. Френсис Мерес в 1598 году, перечисляя комедиографов своего времени, называет Оксфорда и Шекспира в одном ряду как двух разных авторов. Сторонники общепринятой в науке точки зрения подчёркивают также, что оксфордианцы обычно сильно преувеличивают литературные таланты своего героя, и что похвалы ему, расточаемые некоторыми современниками, связаны с его высоким общественным положением."

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%AD%D0%B4%D1%83%D0%B0%D1%80%D0%B4_%D0%B4%D0%B5_%D0%92%D0%B5%D1%80,_17-%D0%B9_%D0%B3%D1%80%D0%B0%D1%84_%D0%9E%D0%BA%D1%81%D1%84%D0%BE%D1%80%D0%B4
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Proto



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 29.09.2010
Сообщения: 2815
Откуда: Рига

СообщениеДобавлено: Ср Апр 09, 2014 3:57 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

"Кто же был подлинным Уильямом Шекспиром? Получим ли мы когда-нибудь убедительный ответ на этот вопрос? Ясно одно: кем бы он ни был, - а в многочисленных спорах о личности великого драматурга и поэта точка будет поставлена не скоро, возможно, что и никогда - создания гения Ренессанса сегодня по-прежнему вдохновляют режиссёров, актёров, поэтов всего мира."
Да. С этим выводом можно согласиться.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Ср Апр 09, 2014 7:48 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Proto писал(а):
Мало, очень мало я верю в эту версию. Фрэнсис Бэкон?!

Я тоже не придерживаюсь этой версии.
Proto писал(а):
Погиб в возрасте 29 лет. И что- успел написать под чужим именем в Англии столько пьес, сонетов?!

Ну есть же версия, что не погиб, а убежал за границу. Шпион, однако, был...
Proto писал(а):
Мало ли кто и где часто путешествовал по Европе?!

Вот в том-то вся и беда, что практически все доказательства у всех версий - косвенные. Прямых - нет.
Proto писал(а):
На версии авторства, связанной с Эдуардом де Вером можно остановиться и подробнее

А мне всё же кажется более убедительной версия Рэтленда.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Proto



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 29.09.2010
Сообщения: 2815
Откуда: Рига

СообщениеДобавлено: Пт Апр 11, 2014 9:07 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Eщё и ещё раз прочитал и продумал аргументацию в пользу версии- Роджер Рэтленд. Освежил свои знания о философе Френсисе Бэконе.


Что ж, этот основоположник английского эмпиризма (в пику немецкому классическому рационализу), и правда, был удивительно всесторонней личностью! Он вполне реально мог оставить очень богатое духовное наследие своему приёмному сыну Роджерсу. Который им замечательно воспользовался! Философия всегда является мощным фундаментом и для всякой серёзной художественной литературы. Тем не менее... версия... всего лишь версия. И здесь- золотая жила для поисков!Отлично! Что характерно, этим я заниматься... не буду.Смеется У меня на счётчике... так много лет! Грустный А ведь ГЛАВНОЕ- УМЕНИЕ СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ НА ГЛАВНОМ. Улыбка

http://ru.wikipedia.org/wiki/%C1%FD%EA%EE%ED,_%D4%F0%FD%ED%F1%E8%F1
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Апр 11, 2014 11:07 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Proto писал(а):
Что характерно, этим я заниматься... не буду.

Да уж, не будем отнимать хлеб у шекспироведов!
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Proto



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 29.09.2010
Сообщения: 2815
Откуда: Рига

СообщениеДобавлено: Пт Апр 11, 2014 11:11 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Отлично! Смеется LOL
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Сб Апр 26, 2014 9:30 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Оскар Уайльд

(1854-1900)

Человек, о котором пойдёт сегодня речь, является одним из самых цитируемых классиков в мире. Он стал предтечей знаменитостей русского Серебряного века, футуристов, а также наиболее последовательного приверженца эпатажного стиля жизни – Сальвадора Дали.

Список крылатых фраз, вышедших из-под его пера, занимает приличный эпистолярный объём, отражая далеко не полный перечень того, что излили его уста, так как множество из них записаны не были и остались изречениями только в памяти современников. То, что о нём говорили и писали, само по себе составило пространный ряд восхищённых эпитетов: «Отец афоризма и иллюзии парадокса», «Мастер красноречия», «Апологет красоты», «Король жизни», «Покоритель духовных вершин».

Его полное имя – Оскар Фингал О’Флаэрти Уиллс Уайльд.

По происхождению он был ирландцем. Родился Оскар 16 октября 1854 года в Дублине, в весьма известной протестантской семье. Отец, сэр Уильям Уайльд, был врачом-офтальмологом с мировым именем, автором множества научных трудов, в свободное от работы время увлекавшимся археологией.

Мать — англичанка, леди Джейн Франческа Уайльд - полная противоположность мужу — романтичная, экзальтированная женщина; собирала народный фольклор и писала стихи под псевдонимом Speranza — Надежда, подчеркивая этим своё сочувствие освободительному движению Ирландии. Также она опубликовала книгу "Древние легенды, мистические заклинания и суеверия Ирландии". Свою девичью фамилию Элджи она считала производной от Алигьери, представляясь всем потомком великого поэта.

Родители Оскара вообще составляли оригинальную пару: отец славился весёлым, шумным нравом, слыл любителем красивых женщин и различного рода увеселений, ненавидел покой и бездеятельность, организовывал собственные больницы, издавал медицинский журнал, был неплохим этнографом-любителем, писал книги, в частности выпустил том собранных им "Ирландских народных суеверий", и беззаветно любил свой край, досконально зная историю любимой Ирландии.

Со стороны, правда, пара выглядела несколько комично: он — маленького роста, она - статная дама, "трагическая королева", как называли её за глаза в дублинском бомонде.

Ещё до того, как сэр Уильям женился на леди Джейн, у него было четверо незаконнорожденных детей. Его старший сын, которого отец выдавал за племянника, сделал карьеру врача и стал профессором. Две его незаконнорожденные дочери проживали в семье его брата, преподобного Ральфа Уайльда. К сожалению, девушек ждала трагическая судьба. В 1871 году Мэри и Эмили танцевали на балу, как вдруг платье Эмили вспыхнуло — девушка стояла слишком близко к камину. Мэри кинулась помогать сестре, но загорелось и её платье. Обеих девушек вытащили из залы и начали растирать снегом, но ожоги были слишком серьёзными, и сёстры скончались.

Всего в законной семье Уайльдов было трое детей – два мальчика и девочка. Родители сами занимались их воспитанием, а не передали, как тогда было принято среди обеспеченных слоёв, на руки боннам и воспитателям. Оскар был в семье вторым сыном. Старший брат Уильям был на два года старше. В 1856 году родилась сестра Оскара — Изола, которая умерла в восемь лет от менингита.

Уильям бурно радовался рождению второго сына, мать же ждала девочку и долго не могла смириться с данностью; именуя кроху «она», обряжала сына в платья, приучая к женской манерности и чувственности.

Молодой Уайльд, таким образом, с одной стороны рос в атмосфере поэзии и аффектированно-театральной экзальтации, что не могло не сказаться на его дальнейшем творчестве и образе жизни. Чуть ли не с пеленок он был завсегдатаем провинциального салона своей матери. С тех пор салоны стали его любимой стихией. Без них он не мог ни жить, ни творить.

А с другой стороны, активная жизненная позиция старшего Уайльда претила кабинетной статике. Уильям Уайльд постоянно ездил по стране с этнографическими экспедициями, собирая старинные легенды, притчи, народные песни и обряды. Как только возраст сына позволил ему путешествовать, сэр Уильям неизменно брал его с собой, приобщая к постижению красот и щедрот родного края, учил любить свою родину и свой народ, который дал миру немало знаменитых соотечественников.

До девяти лет Оскар Уайльд получал образование на дому; от французской гувернантки он научился французскому языку, от немецкой — немецкому. В 1864 году, в 10 лет, мальчика определили в знаменитую Портора-скул — строгую, фундаментальную, истинно английскую школу в городе Эннискиллен, графство Фермана. Поначалу ни успеваемостью, ни прилежанием он не блистал, тяжело перенося строгий режим, но быстро научился самостоятельности. Мальчик сразу выделился из числа учащихся — он со вкусом одевался, был безупречен и опрятен в быту, сдержан и рассудителен в словах и поступках. Рано стал увлекаться серьёзной, «взрослой» литературой, пробовал писать сам, а смерть почитаемого Диккенса буквально потрясла подростка, окончательно определив направление его дальнейших занятий. В последние годы учёбы Оскар почувствовал непреодолимую тягу к красоте, вызванную увлечением культурой Древней Греции, — это стало основой его культурно-эстетической жизненной позиции, которой он не изменял в течение всей своей бурной и насыщенной жизни. Товарищи по школе, надо сказать, не особо любили этого чинного франта. Как-то вечером, в школьном парке, когда торжественной поступью он шествовал мимо них, они накинулись на него, связали по рукам и ногам и поволокли на высокий пригорок с целью хорошенько проучить. А он, запылённый, исцарапанный до крови, встал в созерцательную позу и с восхищением мелодически молвил:
- Какой отсюда, с холма, удивительный вид!
Одноклассники поняли, что бить такого бесполезно.

Следующим этапом его образования был колледж Троицы в Дублине — интернат с не менее строгими правилами, чем в Портора-скул. Несмотря на это, студенты и здесь возвышенностью нравов не страдали — частенько откровенно шлялись по кабакам, пропивая и прогуливая стипендии, отпущенные им на постижение наук и духовности.

Молодому Уайльду это категорически претило, настолько он был уже приучен к сдержанности, восприятию красоты и романтизму. Все три года он ни с кем из соучеников не дружил, проводя свободное время в затворничестве, с удвоенным старанием изучая предлагаемый учебный материал. Это принесло свои плоды: колледж он закончил с золотой медалью.

Далее — Оксфорд. Тогда этот знаменитый университет был больше похож на великосветский клуб образованных джентльменов из числа аристократической молодёжи, чем на колыбель образования и науки. Пребывание здесь требовало немалых средств, которых, увы, у Оскара не было, а соответствовать надо было. Он избирает верную тактику на пути соискания уважения однокурсников — обособленность, оригинальность и исключительность. Селится в маленьком жилом блоке, который обставил и декорировал в собственном стиле, возведя культ приятных слабостей и мелочей в главную цель мировосприятия. Это вскоре было замечено товарищами по учёбе и оценено по достоинству: у него стали бывать, а ещё через некоторое время эта обитель возвышенного вкуса и оригинальности и вовсе превратилась в клуб ценителей красоты, спокойного разговора и умных мыслей. Членам этого кружка предлагалось хозяином всё для осуществления стремления к достижению самосовершенствования: хорошая сигара, экзотические марки чая и кофе, редкие вина и полный набор милых безделиц, повсеместно радовавших глаз философствующей публики. А обсуждать юношам было что — с преподавателями им очень повезло — профессор Мэхаффи, Уолтер Патер, знаменитый Рескин. Суток не хватало, чтобы оценить и усвоить то, что дарили благословенные часы, проведённые на лекциях и в беседах с этими достойнейшими людьми. Всё это, безусловно, ложилось на благодатную почву пытливых молодых умов, оставляя неизгладимый след в их душах на всю оставшуюся жизнь, воспитав искреннюю любовь к красоте и восторженное преклонение перед истинным искусством.

Пришли и первые осязаемые успехи — он начал публиковаться. Это были стихи, как две капли воды похожие на автора: древние статуи, мягкий свет старых картин, цитаты из греческих и латинских авторов, томно вздыхающие молодые юноши. Чуть позже он приступил к написанию баллад, сложнейших по форме и маловразумительных по содержанию, в конечном счёте оформившихся в сонеты. Наконец пишет поэму «Равенна», которая засчитывается как выпускная работа и венчает автора высокой университетской наградой - престижной премией Ньюдигейт.

Интересный факт. Первой любовью Оскара Уайльда в студенческие годы стала Флорри Бэлкум, с которой он познакомился, когда ему был 21 год. Сердце его было ненадолго разбито, когда она решила выйти замуж за Брэма Стокера, автора "Дракулы".

Учёба окончена, пришло время принимать главное жизненное решение: «Что делать?». Конечно же, он будет писать. Как и о чём — пока не известно. Но он был уверен в одном — это должно быть красиво, умно и поэтично. Для осуществления задуманного ему нужен был Лондон, тем более мать звала к себе: в силу серьёзных семейных неприятностей ей также пришлось переехать в столицу. Дело в том, что верный себе отец соблазнил очередную пациентку, которая оказалась весьма практичной девицей, и на отказ сэра Уильяма её содержать ответила официальным заявлением в суд об изнасиловании. Это погубило его — он вынужден был оставить работу, общественные обязанности, стал пить и в 1876 году скончался. Оскар Уайльд любил отца, но в данной ситуации взял сторону матери.

Итак, по окончании университета Оскар Уайльд переселился в Лондон. Лондон встретил юношу холодным презрением и неверием в его исключительность. Нужно было доказывать обратное. Несмотря на достаточно нежный возраст, Оскар имел кое-какой опыт в этом деле. Он облюбовал Гайд-парк, где стал появляться в строго определённое время, облачившись в невообразимо экстравагантный костюм. Эта процедура повторялась ежедневно. День ото дня наряды были всё нелепее: невероятных размеров галстук, причудливый берет, яркие средневековые чулки, атласные штаны до колен, а в руках неизменный огромный цветущий подсолнечник. Он настойчиво демонстрировал себя и молчал. Вскоре он был замечен. Чопорные англичане сначала удивились, потом возмутились, а затем сосредоточились на странной фигуре. Кто он? На клоуна не похож, на сумасшедшего тоже, а может быть, он нигилист или революционер? Когда же Оскар заговорил, то выяснилось, что он «учитель эстетики». Все участники парковых прогулок буквально онемели. Их можно было понять: викторианский консерватизм не способен был разобраться в новом феномене. Это сегодня человек, преподающий эстетику, совершенно обычен и даже необходим, тогда же это было чем-то безнравственным и неприличным. Однако Уайльд достиг главного — привлёк к себе внимание и всевозрастающее любопытство. Довершили дело карикатуры на него с недвусмысленными подписями и аннотациями в популярнейшем журнале Англии «Панч».

Антиреклама — самая действенная форма рекламы. Его узнали, его ругали, над ним издевались, за ним следили — он состоялся. В многочисленных газетах и журналах стали появляться его эстетствующие статьи, безбожно крушившие чопорные викторианские устои. Вокруг него стал формироваться некий круг молодых людей из числа самых «продвинутых», для которых он стал кумиром. К ужасу консерваторов, число его последователей катастрофически росло. Теперь «подсолнечный гуру» не молчал, напротив, его невозможно было остановить: меткие словечки, виртуозные парадоксы, бесконечные оды красоте, неувядающие афоризмы, колкости по поводу патриархальных устоев и призывы к совершению духовных восхождений к алтарю прекрасного.

Он открывает свой салон, где гостей ждали картины запредельного содержания, невообразимые по цвету и исполнению драпировки, портреты знаменитых актрис, восточные ковры и многочисленные безделушки, несущие, по мнению хозяина, исключительный культовый смысл. Он прочно входит в моду. Триумфом восхождения явилась вновь открывшаяся мода — эстетический дендизм, который он проповедовал.
Чего ещё можно было желать? Но, по его мнению, всё ещё только начиналось. Лондонское общество бурлило. На каждом шагу цитировались его высказывания, комментировались наряды и манера поведения, всем было интересно, где и что он ел, с кем разговаривал, какого цвета бутоньерка была в его петлице, в каком экипаже ездил и какие сигары курил.

Фундаментальным пояснением и оправданием сей необычности стала его книга «Стихотворения», выпущенная в 1881 году, которая всего лишь за несколько недель выдержала четыре издания.

Не оставлял он своим вниманием и театры, был желанным и «почётным гражданином кулис», частенько выступал с критическими или полемическими статьями по поводу театральной жизни, ну а после премьер все ждали только его просвещённого мнения. Дошло до того, что его играли — в половине репертуарных пьес фигурировал персонаж, чем-то похожий на Уайльда — то ли нарядом, то ли манерой поведения, то ли изрекающим его крылатые фразы.

Современники писателя утверждали, что в его присутствии вообще ни на кого больше не обращали внимания. Великолепный собеседник, искусный оратор, остроумный, с идеальной дикцией, он очаровывал слушателей своими лекциями и рассказами. Многие из них так и остались ненаписанными: Уайльд не имел привычки записывать всё, что приходило ему на ум.

Так, благодаря своему таланту, остроумию и умению привлечь внимание, Уайльд быстро влился в светскую жизнь, стал любимцем лондонского общества.

В начале 1882 года он поехал покорять Америку. Он сошёл с парохода в порту Нью-Йорка и по-уайльдовски бросил налетевшим на него репортёрам: «Господа, океан меня разочаровал, он совсем не такой величественный, как я думал».

Проходя таможенные процедуры, на вопрос о том, есть ли у него что-либо, подлежащее декларированию, он ответил: «Мне нечего декларировать, кроме моей гениальности». Он был уверен в своей неотразимости и в своём таланте.

В течение 1882 года он читал лекции по литературе в США и Канаде, сопровождаемый ироническим хихиканьем американской прессы, что не мешало ему собирать хоть и скептически настроенные, но всегда большие аудитории. Одетый в тёмно-лиловый бархатный жакет с кружевными манжетами, в коротких штанах, заправленных в чёрные шёлковые гетры, в ботинках с блестящими пряжками, он проповедовал свою доктрину эстетизма, прославляя искусство и всё прекрасное, он сыпал парадоксами, которые шокировали не только добропорядочных викторианцев, но зачастую и его искренних поклонников.

Вот примеры: «Нет ни нравственных, ни безнравственных книг. Есть книги, хорошо написанные, и есть книги, плохо написанные».
«Я могу сочувствовать всему, только не горю людскому».


В Кэмдене, Нью-Джерси, состоялась его встреча с Уолтом Уитменом, перед которой он заявил: "Я пришёл сюда как поэт, чтобы пообщаться с поэтом". Встреча была сердечной и искренней, и Уитмен позднее вспоминал Уайльда как "милого, очаровательного молодого человека".

После Америки Уайльд побывал в Париже, где познакомился и без особых трудностей завоевал симпатии ярчайших представителей мировой литературы – Поля Верлена, Эмиля Золя, Виктора Гюго, Стефана Малларме, Анатоля Франса.

Посмотрев мир и показав себя, он возвращается в Лондон, полный решимости стать богатым и по-настоящему знаменитым. Снимает квартиру в аристократическом квартале, изо всех сил показывая свою состоятельность и вкус, что само по себе стоило не дёшево, а до богатства ему было ещё далеко. Частенько приходилось неделями голодать, но он последовательно «ослепляет свет». Чтобы как-то заработать, он отправляется в путешествие по Англии с целью вернуть людей к истокам английского ренессанса и просветить их в части «искусства убранства жилищ». Финансовый результат предприятия оказался, однако, более чем плачевным.

Ещё в 1881 году, до своего путешествия в Америку, Оскар познакомился с Констанцией Ллойд, дочерью адвоката из Дублина.

Сирота, скромная, серьёзная девушка английской красоты, увидев в Уайльде сказочного принца, к тому же гения, влюбилась в него без памяти. Он тоже не остался к ней равнодушен, стал пылко за ней ухаживать, писать страстные поэтические письма.

"Когда ты станешь моим мужем, я прикую себя к тебе любовью и преданностью…", — такое обещание дала в письме жениху Констанс вскоре после помолвки.

Они поженились в мае 1884 года. В "изящной маленькой Артемиде с глазами-фиалками, копною вьющихся каштановых волос" Уайльд нашёл верную и покладистую супругу, во всём покорную мужу, готовую разделить с ним его взгляды, привычки и вкусы. Найти такую жену, воспитанную в лучших традициях "Домостроя" или гарема, на гнилом Западе было трудно, особенно в момент зарождения движения суфражисток.

Медовый месяц молодые провели в Париже. Вернувшись в Лондон, Оскар снимает особняк на Тайт-стрит и теперь принимает гостей и поклонников исключительно дома. Гостями семейных раутов становятся гениальный Рескин, Марк Твен, Сара Бернар и другие представители театрально- художественной богемы.

Вскоре в молодой семье рождаются два сына. Сирил Уайльд появился на свет 5 июня 1885 года, а Вивиан Уайльд – 3 ноября 1886-го.

Оскар обожал своих детей и жену. Он уделял своим ребятишкам едва ли не больше времени, чем жена. Дети росли в фешенебельном, модном особняке в Челси в богемной среде. В отличие от степенных викторианских отцов семейств, Оскар с удовольствием играл с сыновьями. Мальчики обожали отца: «…он был героем для нас обоих - таким высоким и авторитетным, а в наших наивных глазах ещё и красивым… настоящим товарищем для нас, и мы всегда с нетерпением ожидали, когда он зайдёт в детскую. Он мог встать на четвереньки посреди комнаты, изображая льва, волка или лошадь и ничуть не заботясь о том, чтобы сохранить безупречный внешний вид».

Сказки, которые до сих пор читают дети по всему миру, Оскар сочинил именно для них, а чуть позже записал на бумаге, превратив устные истории в два сборника — «„Счастливый принц“ и другие сказки» (1888) и «Гранатовый домик» (1891). Волшебный, поистине завораживающий мир этих очень красивых и грустных историй адресован на самом деле больше даже не детям, а взрослым читателям.

Ради семейного благополучия Уайльд устраивается работать главным редактором журнала мод «Вуменз уорлд», где в течение двух лет занимался правкой, редактированием, написанием скучных статей на бытовые темы, рекламой дамских шляпок и белья. Конечно, те шесть фунтов в неделю, которые он получал за свои труды, позволяли содержать семью и вполне могли устроить примерного семьянина, но душу они совсем не грели. Менее двух лет проработал он на этой должности.

В 1886 году Оскар Уайльд познакомился с семнадцатилетним студентом Оксфорда Робертом Россом, племянником канадского губернатора. Отношения с этим юношей складывались у него по-разному, но именно этот человек остался предан Уайльду до самого конца его жизни.

И вот настал знаменательный день 1890 года, когда из печати вышел долгожданный полновесный первый и единственный роман Уайльда «Портрет Дориана Грея». Содержание романа переполнило чашу терпения пуританской Англии. На автора обрушился шквал гневных возмущений. Солидные журналы буквально захлёбывались «в бессильной злобе», обвиняя Уайльда и его произведение во всех тяжких грехах. Оскар ликовал. Поначалу он задорно включился в непримиримую борьбу с воинствующим консерватизмом, круша направо и налево апологетов «грубости абсолютного реализма». Но вскоре это ему надоело, и он поставил точку в этой войне пророчески гениальной фразой: «Прошу сделать мне любезность предоставить эту книгу вечности, которой она принадлежит».

А в 1891 году роман вышел со значительными дополнениями и особым предисловием, которое стало манифестом эстетизму – тому направлению и той религии, которые и создал Уайльд.

Здесь стоит немного подробнее остановиться на вопросе эстетизма Уайльда.

Эстетизм Оскара Уайльда - это феномен конца XIX века. Эстетизм, по Уайльду, это «цвет и краса нашей цивилизации, единственное, что ограждает мир от пошлости, грубости, дикости».

Он неразрывно вписан в контекст 80-90-х годов, в его круг, где задавали тон прерафаэлиты (английские поэты и художники, ориентировавшиеся в своем творчестве на дорафаэлевское искусство раннего Возрождения).

«Искусство воспринимает жизнь как часть своего сырого материала, пересоздает её и перестраивает, придавая необычные формы; оно сотворяет посредством воображения и грёзы, а от реального отгораживается непроницаемым барьером прекрасного стиля, декоративности».

Художник, по Уайльду, творит не только декоративную реальность в своих произведениях, но и жизнь, так как «Жизнь подражает Искусству куда более, нежели Искусство следует за Жизнью».

Уайльд был одним из первопроходцев нового искусства, утверждая, что Искусство - это зеркало, отражающее того, кто в него смотрится, а вовсе не жизнь.

Поднятая Уайльдом тема оказала огромное влияние на последующее развитие европейской эстетики, определяющими чертами которой являлись рафинированность, элитарность и эпатаж.

Молодой Уайльд сформулировал свое credo: гении всегда возвышаются над толпой и подчиняются лишь собственным законам; в демократическом обществе ум, необычность и талант имеют двойную цену, а единственным критерием истины и морали является эстетика.
Чрезвычайно важной для Уайльда являлась глубоко продуманная и разработанная им теория и философия красоты. Уайльд считал, что нет ничего выше совершенства красоты. Именно философия красоты является философией творчества и жизни Уайльда.

Уайльд создавал миф прежде всего из своей собственной жизни. Он обожествлял себя как Творца Красоты.
«Я был символом искусства и культуры своего века, - напишет он в «De Profundis». - ...Всё, к чему бы я ни прикасался, будь то драма, роман, стихи или стихотворение в прозе, остроумный или фантастический диалог, всё озарялось неведомой дотоле красотой... Я относился к Искусству как к высшей реальности, а к жизни как к разновидности вымысла; я пробудил воображение моего века так, что он и меня окружил мифами и легендами»

Уайльд считал, что проблема выживания искусства куда более важна, нежели ответ на вопрос, кто победит в политической схватке:

Нет, я не с теми, кто, сжимая камень,
Вздымают красный флаг над мостовой.
Под грубой их пятой померкнет пламень
Искусств, Культуры, Благородства, Чести…


А жизнь продолжалась, заставляя эстетствующего субъекта иногда думать и о хлебе насущном. Отчаявшись однажды ссудить деньги «под красивые глаза и слова», он решил расширить круг своей деятельности, на этот раз на ниве драматургии. Оскар уединяется в небольшом домике на озере Уиндермир и довольно быстро пишет пьесу «Веер леди Уиндермир».

На премьере пьесы театральный зал взорвался овацией, а пресса злобным воем. И то, и другое автора устраивало — лишь бы не молчание, безразличие или снисходительность. Надо сказать, что ошеломляющий успех «Веера» подарил ему долгожданное и заветное — свободу и деньги, принёсшие роскошную жизнь, редкие книги и умиротворённые мысли о «великом аристократическом искусстве совершенной праздности». Он перестаёт быть писателем в общепринятом смысле, присвоив себе титул «Принц Парадокс», им же данный одному из персонажей «Дориана Грея», и начинает жизнь, полную безумств, сибаритства и необузданной вседозволенности. Это прозвище всё больше соответствует его истинному содержанию: искромётное остроумие, ироническая наблюдательность, оригинальное оживление банальностей, возведение тончайшего парадокса в ранг образа жизни, доведённого до состояния высочайшего абсурда.

1891–1895 годы – недолгие годы головокружительной славы Уайльда. Все его пьесы, наполненные парадоксами, афоризмами и фразами, ставшими крылатыми, написаны в начале 1890-х: «Женщина, не стоящая внимания» (1893), «Святая блудница, или женщина, осыпанная драгоценностями» (1893), «Идеальный муж» (1895), «Как важно быть серьёзным» (1895). Они были сразу поставлены на лондонской сцене и пользовались большим успехом; критики писали о том, что Уайльд внес оживление в английскую театральную жизнь.

Жизненное актёрство или, говоря проще, позёрство, которое стало синонимом существования, показано в пьесе Уайльда «Как важно быть серьёзным». Здесь оно получило название «бенберизма» по имени некоего мифического, не существующего в природе мистера Бенбери. Один из главных героев пьесы, Алджернон Монкриф, представляет мистера Бенбери как своего больного приятеля, живущего из-за слабого здоровья за городом. На самом же деле, Бенбери — миф, изобретение Монкрифа, которое необходимо ему, когда он хочет избежать скучных визитов или неугодных гостей. Опасен, конечно, не Бенбери, но сам «бенберизм», иными словами, жизненная позиция, которая подменяет жизнь игрой.

С течением времени стало ясно, что пьесы Уайльда вряд ли можно отнести к простым «комедиям нравов». Сегодня именно Оскар Уайльд, наряду с Бернардом Шоу, справедливо считается основоположником интеллектуального театра, в середине ХХ века получившего свое развитие в течении абсурдизма.

Успех творчества Уайльда сопровождался громкими скандалами. Первый из них возник ещё при появлении «Портрета Дориана Грея», когда широкое обсуждение романа свелось к обвинению автора в безнравственности. Далее, в 1893 году, английская цензура запретила к постановке драму «Саломея», написанную на французском языке для Сары Бернар. Здесь обвинения в безнравственности были куда серьёзнее, поскольку в декадентскую стилистику был переведен библейский сюжет. Сценическую историю «Саломея» обрела лишь в начале ХХ века, с расцветом символизма; в 1905 году Рихард Штраус написал по мотивам пьесы оперу, а в России спектакль прогремел в 1917 году в постановке Александра Таирова с Алисой Коонен в главной роли.

Ещё в 1891 году Уайльд познакомился с 22-летним аристократом лордом Альфредом Дугласом, которого члены семьи и друзья называли "Бози", и которому суждено было стать самой большой трагедией в жизни Уайльда.

Альфред Дуглас родился 22 октября 1870 года. С раннего детства его окружала роскошь, множество нянь и слуг, поскольку его семья принадлежала к старейшему шотландскому роду, берущему своё начало с Карла Великого и прославленного с 14 столетия. Леди Куинсбери – мать Альфреда - называла своего младшего сына за властный характер и «божественную» красоту - Бози (Bosie) от английского “bossy” – «любящий распоряжаться», не догадываясь, что это прозвище будет с ним на протяжении всей его жизни и даже переживёт его самого.

Как бы сложилась судьба Альфреда Дугласа и судьба английского общества конца XIX века - неизвестно, если бы в его руки в 1891 году не попала книга Уайльда «Портрет Дориана Грея». Перечитав книгу 11 раз, как он сам утверждал, ему захотелось познакомиться с автором книги, которая так магически его околдовала. По воле судьбы, хороший знакомый Альфреда поэт Лайонел Джонсон был знаком с Оскаром Уайльдом, и осенью 1891 года, когда Альфреду исполнилось 21 год, а Оскару Уайльду 37, произошло долгожданное знакомство в доме Уайльда.

Между ними началось общение, поначалу очень редкое. Уайльд подарил Дугласу книгу своих стихов 1881 года и «Портрет Дориана Грея» с дружеской надписью. Постепенно Бози занимает прочное место возле Уайльда, потеснив жену и детей.

Их дружба вызывала отвращение и насмешки везде, где бы они ни появлялись, будь то Лондон, Париж, Флоренция или Алжир. Во время путешествия Уайльда и Бози по Алжиру в январе 1895 года, они встретили в Бискре молодого начинающего французского писателя Андре Жида. Андре Жид точно подметил огромное влияние, которое оказывал Бози на Оскара: от выбора блюд в ресторане до прямого указания, что и как делать. В своей автобиографии Жид писал: «личность Дугласа была более сильной и ярко выраженной, чем личность Уайльда; да, у Дугласа была действительно более развитая индивидуальность, проявлявшаяся в страшном эгоизме; им руководила какая-то фатальная предопределённость, моментами казалось, что он не несёт ответственности за свои поступки; он никогда не противился своей натуре и не допускал, чтобы что-либо или кто-либо ей противился. По правде говоря, Бози меня крайне интересовал, но он и впрямь был «ужасен», и думаю, это он виноват во всех бедах Уайльда. Рядом с ним Уайльд казался мягким, нерешительным и слабовольным. Дуглас, словно испорченный ребёнок, норовил разбить свою самую лучшую игрушку, он ничем не был удовлетворён и что-то его толкало всё дальше».

Вокруг имён Уайльда и Бози ходило множество слухов и сплетен, но всё, вероятно, закончилось бы тихо, если бы в дело не вмешался отец Бози, восьмой маркиз Куинсберри. Главный скандал, разрушивший не только драматургическую карьеру, но и всю жизнь Уайльда, разразился в 1895 году, вскоре после премьеры последней комедии драматурга.
Отец Бози открыто обвинил Уайльда в совращении его сына. Уайльд был разъярён, и злость толкнула его на необдуманный поступок. Он подал в суд на Куинсберри, обвинив его в клевете. Куинсберри, однако, великолепно подготовился к процессу. Он нанял целую команду частных детективов и платных информаторов и с их помощью разыскал множество свидетелей своего обвинения. Когда стало ясно, что свидетели в любой момент могут выступить в суде, обвинитель отказался от дальнейшего ведения дела, и маркиз был полностью оправдан. Теперь опасность напрямую нависла над самим Уайльдом.
Друзья Оскара умоляли его срочно покинуть Англию, но он отказался сделать это. Куинсберри подал на него в суд, и не прошло и месяца, как Уайльд был арестован. Начался кошмар: кредиторы рвали на части его имущество, он был подвергнут тотальному общественному порицанию, само имя «Оскар» стало нарицательным. Театры в спешке исключали из репертуаров его пьесы, была прекращена продажа его книг. Жена Уайльда, спасая себя и детей от позора, увезла их в глухую провинцию. Чтобы никто не связывал её и детей с опозорившимся мужем, она поменяла фамилию себе и сыновьям. Девичью вернуть ей не удалось, её родственники протестовали, не желая, чтобы на имя Ллойдов была брошена тень. В результате вспомнили о дальних предках, которые носили фамилию Холланд.

В ходе этого второго судебного разбирательства, одного из самых сенсационных в английской истории, Уайльд был уверен в своей правоте, полон самообладания и выступал, как всегда, очень остроумно. Но этого оказалось недостаточно. Дело отложили до третьего процесса. Выход из тюрьмы под залог не изменил положения — травля продолжалась. Ему повсеместно отказывали в жилье и мелочных услугах, заштатные харчевни гнали его, отказываясь кормить. В конце концов, он стал опасаться за свою жизнь — толпа грозила ему растерзанием. Но Уайльд опять отказался бежать из страны.

Третий процесс завершился для Уайльда трагически: он был приговорён к двум годам каторжных работ, что было максимальным наказанием по действующему в то время законодательству.
Единственным коллегой Уайльда, ходатайствовавшим о его помиловании – правда, безуспешно – был Бернард Шоу.
Уайльд оказался в тюрьме.

Условия тюремного заключения в Англии в те времена были тяжёлыми, и, хотя тюремные власти отнеслись к Уайльду довольно мягко, сам факт такого унижения фатально сказался на физическом и психическом здоровье Уайльда.

Из тюрьмы он пишет горькие письма Альфреду Дугласу: “Да разве у тебя были хоть когда-нибудь в жизни какие-то намерения — у тебя были одни лишь прихоти... Ты бездельничал в школе и хуже чем бездельничал в университете...
Временами приятно, когда стол алеет розами и вином, но ты ни в чем не знал удержу, вопреки всякой умеренности и хорошему вкусу. Ты требовал без учтивости и принимал без благодарности. Ты дошел до мысли, что имеешь право не только жить на мой счет, но и утопать в роскоши, …и от этого твоя алчность росла, и в конце концов, если ты проигрывался в прах в каком-нибудь алжирском казино, ты наутро телеграфировал мне в Лондон, чтобы я перевёл сумму твоего проигрыша на твой счет в банке и больше об этом даже не вспоминал... Ты взял меня измором. Это была победа мелкой натуры над более глубокой. Это был пример тирании слабого над сильным...


Интересный факт: когда Уайльд находился в тюрьме, его там навестил известный французский художник Тулуз-Лотрек. Вот как об этом пишет Анри Перрюшо в своей книге о Тулуз-Лотреке:

«Художник «с некоторым ужасом» смотрел на этого человека, который ещё вчера занимал в литературном мире такое почётное место, а теперь был причислен к уголовникам. Завтра его вышлют за пределы родины, но он всё ещё хорохорится, бросая вызов закоснелому английскому пуританизму, держится величаво, твердо веря, что победа будет за ним.
Уайльд отказался позировать Лотреку. Ну что ж, ничего не поделаешь! Но художник не может упустить такую исключительную модель и впивается взглядом в его лицо. Сочувствовал ли он Уайльду? Отношение английского общества к поэту поражало, даже больше - возмущало его, но настоящей симпатии к Уайльду он не испытывал. И впрямь, не было человека более несходного по характеру с Лотреком, чем Оскар Уайльд… - эстет в элегантных костюмах, с вычурными манерами, любивший парадоксы, витиеватый язык и театральную томность. «Я печален потому, что одна половина человечества не верит в Бога, а другая - не верит в меня».
Могучая фигура Уайльда, хотя он и выглядел рыхлым, поразила Лотрека. Уайльд не хочет позировать? Не беда! Лотрек и не нуждается в этом! Он запечатлел в своей памяти это вызывающее, женоподобное лицо с тяжёлой челюстью и ртом старой кокетки. Это поразительное существо произвело на него такое сильное впечатление, что он ничего не забудет - ни его дряблых щёк, ни тусклого цвета лица, ни прилизанных светлых, почти жёлтых волос, ни заплывших жиром маленьких презрительных глазок с набухшими под ними мешками и нависшими веками. Вернувшись в Париж, …Лотрек 15 мая напечатал в «Ревю бланш» рисунок пером - Оскар Уайльд произносит последнее слово в суде.
После этого Лотрек написал быстрыми мазками на картоне очень убедительный в своей простоте портрет поэта: несколько линий, несколько цветных пятен, и вся сущность этого человека - как на ладони
».

Заключение Уайльда длилось всего два года, но после выхода на свободу в мае 1897 года он был уже совсем другим человеком. На свободу вышел не Оскар Уайльд, а его сломленный, опустившийся, безвольный двойник. Обанкротившийся, разбитый и морально, и физически, он остался совсем один: мать его умерла от горя, жена сменила фамилию, его лишили родительских прав.

Места на родине Уайльду больше не было. Полагаясь на финансовую поддержку близких друзей, он переехал во Францию и сменил имя на Себастьяна Мельмота, героя готического романа «Мельмот Скиталец» Чарльза Мэтьюрина, двоюродного деда Уайльда. Под этим именем он жил сначала во Франции, а затем перебрался в Италию. Жена, вынужденная официально порвать с ним, всё же отнеслась к нему с жалостью и состраданием, назначив содержание в 150 фунтов в год, с обязательным условием полного разрыва с Альфредом Дугласом. Но Уайльд не смог порвать с Дугласом. Всё вернулось на круги своя. Снова скандалы, душевная боль, оплата прихотей друга… В результате жена отказывает ему в ренте.

В 1899 году умер старший брат Оскара – Уилли, и Уайльд унаследовал имение в Мойтуре. Имение можно было или продать, или жить в нём. На тот момент Оскар жил в Швейцарии. Он предпочёл бы продать имение, но тогда кредиторы сразу явились бы за деньгами. Положение было безвыходным.

Он давно перестал не только быть, но даже казаться тем блестящим денди, каким его ещё помнили Лондон и Париж. Дурно выбритый, обрюзгший, в поношенном сером пальто, он, словно предсмертный портрет своего любимого персонажа — Дориана Грея, пугал схожестью с былым Оскаром Уайльдом. Ему шел всего лишь сорок четвертый год, но рыхлое, в пятнах, лицо Уайльда красноречиво свидетельствовало о нездоровье. Зловещая сыпь на руках, груди, спине уже не оставляла сомнений в диагнозе у его лечащего врача, но Уайльд упорно убеждал себя, что сыпь возникла от недоброкачественной пищи.

Периодически возникающий нарыв в ухе грозил неминуемой глухотой, а отсутствие зубов заставляло его при разговоре стыдливо прикрывать рот рукой.

Один из его современников вспоминал об Оскаре тех лет: «…Этот господин… являл собой пример полной деградации…. Оскар умирал от ощущения заброшенности и тоски, а также бедности».

Обычно творческие люди в таком состоянии пьют, но Уайльда стали выгонять из баров, так как если он приходил один, то платить ему было нечем, а тех, кто готов был угощать его, становилось всё меньше.

«Пузатый и грязный» – так вспоминал другой знакомый поэта тех лет. Многие говорили Уайльду, что нужно взять себя в руки и вновь начать писать. Но бывший «Принц эстетов» горько отвечал, что писать больше не хочет, ибо он «раньше писал, не зная жизни». Но когда «познал её», пройдя через мучения, желание писать о ней как раз и отпало напрочь.

Он сделал, однако, попытку вернуть своё имя на театральную сцену. В лихорадочном возбуждении Уайльд придумывает сюжет, пишет несколько диалогов. Заявку на новую пьесу он пытается продать сразу в несколько театров, но полученные гонорары быстро уходят, а пьеса так и остаётся только в голове драматурга. Тогда он продаёт за гроши свой замысел драматургу Фрэнку Харрису. Пьеса имеет неожиданный громкий успех, и Уайльд вступает в тягостный спор с Харрисом, требуя признать его авторство.

После выхода из тюрьмы Уайльд опубликовал всего два литературных произведения, свои последние произведения, исполненные огромной художественной силы. Это прозаическая исповедь «De Profundis» («Из бездны»), написанная ещё во время заключения и опубликованная посмертно, и поэма «Баллада Редингской тюрьмы», написанная вскоре после освобождения в 1897 году. Она была опубликована под псевдонимом, которым стал тюремный номер Уайльда – С.3.3. (третья камера, третий этаж, блок C). Больше он ничего не писал.

В сентябре 1900 года у него начался менингит. Ужасные головные боли мучили его по целым неделям, но он уже не мог отказаться от ежедневных доз алкоголя. 30 сентября он в последний раз гулял по Парижским садам. Вернувшись, он слёг и уже не вставал: очень ослабел, часто бредил, порой истерически плакал. 29-го ноября он перешёл в католичество и был соборован католическим патером. На следующий день началась агония. Рядом с ним был только его старый друг Роберт Росс.

30 ноября 1900 года, в возрасте 46 лет, Оскар Уайльд скончался от острого менингита, вызванного застарелой ушной инфекцией. Незадолго до смерти он произнёс два своих последних афоризма: «Я не переживу XIX столетия. Англичане не вынесут моего дальнейшего присутствия» и «Или я, или эти мерзкие обои в цветочек».

3 декабря 1900 года состоялись скудные похороны на невзрачном парижском кладбище Баньо. За гробом шло два-три человека, в том числе и Альфред Дуглас. Некоторые приняли его за сына покойного. На смерть Оскара Уайльда Альфред Дуглас откликнулся несколькими сонетами, а в 1940 году вышла его книга, которая называлась «Оскар Уайльд: Подведение итогов». Эта книга не была переведена на русский язык, поэтому о ней можно судить лишь по рецензиям и мнениям искусствоведов.

Почти через 10 лет после смерти, 20-го июля 1909-го года, благодаря хлопотам Роберта Росса, прах поэта был торжественно перенесён на кладбище Пер-Лашез, и над могилой воздвигнут громоздкий и пышный памятник - крылатый сфинкс из камня работы Джейкоба Эпстайна (кстати, похороненного в 1959 году, по его желанию, рядом с Уайльдом). Памятник пользовался большой популярностью: cогласно мифу, поцеловав сфинкса, можно обрести любовь на всю жизнь. В ноябре 2011 года скульптуру даже закрыли стеклянным ограждением, чтобы уберечь её от многочисленных поклонников Уайльда.

Мемориальная доска на доме Уайльда в Лондоне сообщает:
«Здесь жил Оскар Уайльд (1854–1900) - остроумец и драматург».

В России непосредственным продолжателем эстетических воззрений Уайльда стал Игорь Северянин, который написал такой сонет:

Его душа — заплёванный Грааль,
Его уста — орозенная язва…
Так: ядосмех сменяла скорби спазма,
Без слёз рыдал иронящий Уайльд.

У знатных дам, смакуя Ривезальт,
Он ощущал, как едкая миазма
Щекочет мозг, — щемящего сарказма
Змея ползла в сигарную вуаль…

Вселенец, заключённый в смокинг денди,
Он тропик перенёс на вечный ледник, —
И солнечна была его тоска!

Палач-эстет и фанатичный патер,
По лабиринту шхер к морям фарватер,
За красоту покаранный Оскар!

(И. Северянин. Оскар Уайльд)


Что же стало в дальнейшем с женой и детьми Уайльда?

Констанс с детьми сменила фамилию на Холланд и переехала в Швейцарию, подальше от прежних знакомых. Детям приказали забыть свою настоящую фамилию и никогда не упоминать её в разговоре.
В школу мальчики пошли в Германии, мать подобрала им учебное заведение, где преподавали на английском языке.

7 апреля 1898 года (ещё за два года до смерти Уайльда) Констанс умерла из-за воспаления спинного мозга. Причиной смерти стало падение с лестницы: после него Констанс была парализована, а в результате операции на позвоночнике её не стало. Незадолго до смерти она писала Вивиану: «Не суди своего отца строго; помни, что он любит тебя».

В дальнейшем старший сын Уайльда Сирил стал военным и погиб в мае 1915 года в битве при Нев-Шапель.

Вивиан, младший сын писателя, стал адвокатом, а также он неплохо писал.

Многие годы он работал переводчиком и редактором в компании ВВС. Им были написаны книги «Сын Оскара Уайльда» и "Иллюстрированная биография Оскара Уайльда". Он был женат два раза, имел одного сына – Мерлина.

Умер Вивиан в Лондоне в 1967 году в возрасте 80 лет. Книги его есть в Иностранке.

Единственный ребенок Вивиана и Тельмы Холланд – Мерлин – вырос разносторонней личностью. Он занимался продажей изделий из стекла и керамики, издательским бизнесом и также пробовал свои силы в качестве писателя. Именно Мерлин отредактировал и издал несколько книг своего знаменитого деда, Оскара Уайльда и написал свою книгу - «Ирландский павлин и багровый маркиз. Подлинные материалы суда над Оскаром Уайльдом».

Это издание включало в себя полные тексты стенограмм судебного процесса над Оскаром Уайльдом. В предисловии Мерлин написал: «Если б я мог задать деду один единственный вопрос, то я б спросил: "Зачем же ты это сделал?"»

Альфред Дуглас после смерти Уайльда женился на Оливии Элеоноре Кастанс, богатой наследнице и поэтессе. У них родился сын, Рэймонд Уилфред Шолто Дуглас, который в 1927 году был диагностирован как шизофреник и попал в психиатрическую больницу Св. Андрея.

В 1923 году Альфред Дуглас был признан виновным в клевете на Уинстона Черчилля, и в следующем году оказался в тюрьме. Известно также, что он был крестным отцом сына Айседоры Дункан.

Альфред Дуглас умер от остановки сердца в 1945 году в возрасте 74 лет. Он был похоронен во францисканском монастыре Кроули, где был предан земле в одной могиле с его матерью, которая умерла в возрасте 91 года.

Также известно, что во время перезахоронения Оскара Уайльда Альфред Дуглас снял с усопшего перстень и надел на свой палец со словами: "Мы связаны на века."

Роберт Росс скончался 5 октября 1918 года в возрасте 49 лет. В соответствии с его завещанием он был кремирован. Другим пунктом его завещания было желание быть погребённым в могиле Оскара Уайльда. Разрешения на это родственникам Росса удалось добиться только в 1950 году, когда Марджори Росс, жена его племянника Уильяма доставила урну в Париж и поместила в специальном углублении, которое по просьбе Росса сделал в памятнике Джейкоб Эпштейн: уже тогда Роберт решил, что найдет последнее пристанище рядом с другом.

И несколько парадоксальных высказываний Оскара Уайльда.

Влюбленность начинается с того, что человек обманывает себя, а кончается тем, что он обманывает другого.

Эгоизм — это не значит жить так, как хочешь, это требование к другим жить так, как вы этого хотите.

Трагедия старости не в том, что человек стареет, а в том, что он душой остается молодым.

Единственный способ избавиться от искушения — поддаться ему.

Если на женщине очень много румян, а платья очень мало — это признак отчаяния.

Женщины любят нас за наши недостатки. Если этих недостатков изрядное количество, они готовы все нам простить, даже ум...

Как сказал один остроумный француз, женщины вдохновляют нас на великие дела, но вечно мешают нам их творить.

Женщины существуют для того, чтобы их любили, а не для того, чтобы их понимали.

Мужчины женятся от усталости, женщины выходят замуж из любопытства. И тем и другим брак приносит разочарование.

Самая прочная основа для брака — взаимное непонимание.

В жизни бывают только две настоящие трагедии: одна — когда не получаешь того, чего хочешь, а вторая — когда получаешь.


Список использованной литературы:

Аникин, Г.В., Михальская, Н.П. История английской литературы. – М.: Высшая школа, 1975. – С.348-354.
История английской литературы. Т.3. – М.:АН СССР, 1958. – С.235-255.
Ливергант, А. Оскар Уайльд // Иностранная литература. – 2014. - №1. – С.198-241.
Паустовский, К. Собрание сочинений в 8 томах. Т. 8. – М.: Художественная литература, 1970. – С.7-10.
Перрюшо, А. Тулуз-Лотрек. – М.: Искусство, 1969. – С.191-192.
А.Н. Толстой о литературе и искусстве. – М.: Советский писатель, 1984. – С.46-47.
Фигль-Мигль. Блажен муж, иже… // Нева. – 2006. - №3. – С.245-248.
Чуковский, К. Собрание сочинений в 6 т. Т.3. – М., 1967.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Сб Апр 26, 2014 9:39 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Добавлю немного о некоторых произведениях Уайльда, для полноты образа.

Оскар Уайльд. День рождения Инфанты.

Оскар Уайльд сам присвоил себе титул «Принц Парадокс», и этот титул подходил ему на все сто. И не только потому, что он был очень остёр на язык и умел мыслить парадоксально. Вся его жизнь сложилась парадоксально. Начиная с самых первых дней, когда его матушка ждала девочку, а родился он. А потом – тоже сплошные парадоксы. Любил мужчин, но женился и стал неплохим отцом двух мальчиков. Был любимцем всего Лондона, а закончил свою писательскую карьеру в тюрьме, всеми оплёванный и презираемый. Родился в любви и достатке, а умер в одиночестве и нищете.

Такими же парадоксами пронизано и его творчество. Его единственный роман «Портрет Дориана Грея» был принят британской критикой в штыки. А в Советской России он был принят на ура, поскольку показывал так явно загнивание буржуазной морали.

Но речь не о Дориане Грее. Я сегодня перечитала сказку Уайльда «День рождения Инфанты» и в глаза бросились те же парадоксы.

Сказка эта навеяна Уайльду творчеством Веласкеса, в частности, маленькой белокурой инфантой Маргаритой с картины «Менины».

Вообще, надо, наверное, сказать, что сказки Уайльд начал писать, когда у него родились дети, но детскими эти сказки назвать трудно. Хотя действующие лица вполне соответствуют сказкам: король, королева (правда, мёртвая), принцесса (Инфанта), её друзья, а также звери, птицы, насекомые, цветы. А также Карлик-горбун – уродливый телом, но наивный, добрый сердцем и чистый душой.

Атмосфера королевского дворца обрисована Уайльдом с парадоксальной простотой. В чёрной мраморной часовне лежит забальзамированный труп любимой жены короля, умершей двенадцать лет назад. Король, целуя её холодные мёртвые руки в перстнях, вспоминает их свадьбу, на которой «было устроено необычайно величественное аутодафе для которого светским властям было передано на сожжение около трехсот еретиков, в том числе много англичан». Романтичная картина, не правда ли? И как раз для детишек.

Маленький горбун был приглашён, вернее, привезён на день рождения Инфанты, чтобы позабавить её своими уродливыми танцами и гримасами. Он действительно был уродлив – даже садовые цветы это признали. Но цветы вообще относились свысока ко всем, кто двигался.

«- Это только показывает, - говорили они, - какими вульгарными становятся те, кто все время летает и бегает. Хорошо воспитанные создания, вроде нас, всегда стоят на одном месте. Кто видел, чтобы мы метались взад и вперед по дорожкам или же скакали как безумные по траве в погоне за какою-нибудь стрекозою? Когда мы испытываем потребность в перемене воздуха, мы посылаем за садовником, и он пересаживает нас на другую клумбу. Это - прилично, это вполне comme il faut»

А вот ящерицам Карлик «очень понравился; и когда он устал бегать и прилег на траву отдохнуть, они подняли веселую возню вокруг него и на нем самом и всячески старались позабавить его.
- Не всем же быть такими красивыми, как ящерицы, - Этого нельзя и требовать, - говорили они
».

Но Инфанте танец Карлика понравился, она даже подарила ему розу, которую вытащила из своих прекрасных волос. И велела прийти ещё раз, чуть позже, после сиесты. Карлик был просто счастлив. Он ждал Инфанту, потом пошёл искать её во дворец. И в одном из залов дворца наткнулся на зеркало. До этого Карлик не знал, что такое зеркало, не знал, как он выглядит, не знал, что он уродлив. Зеркало ясно показало ему, насколько он отличается от других детей, и особенно от прекрасной Инфанты. Он так расстроился, что его маленькое сердечко не выдержало и разорвалось.

Его бездыханное тело нашла около зеркала Инфанта. Она не могла понять, почему смешной Карлик не встаёт и не танцует. И когда придворный лекарь объяснил ей, что «у него разбилось сердце», Инфанта сказала фразу, достойную своей парадоксальностью Оскара Уайльда: «На будущее время, пожалуйста, чтобы у тех, кто приходит со мною играть, не было сердца!»

И в самом деле: не было бы сердца, нечему было бы и разбиваться.

У Павла Антокольского есть длинное стихотворение, посвящённое той самой картине Веласкеса – «Менины». Оно так и называется – «Портрет инфанты». Заканчивается это стихотворение такими словами:

И в тот же тяжкий шелк безжалостно одета,
Безмозгла, как божок, бесспорна, как трава
Во рвах кладбищенских, старей отца и деда,—
Смеется девочка. Сильна тем, что мертва.


Мне кажется, это стихотворение достойно парадоксов Уайльда.

http://az.lib.ru/u/uajlxd_o/text_0190.shtml
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Сб Апр 26, 2014 9:46 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Оскар Уайльд. Как важно быть серьёзным. Саломея.

Я не очень люблю читать пьесы. Пьесы надо смотреть в театре. Видя на странице только реплики персонажей, без авторских размышлений, разъяснений, рассуждений, описаний очень трудно понять нюансы сюжета. Можно, конечно, вспоминать сам спектакль, если посчастливилось его посмотреть, тогда становится интереснее.

Помните замечательный старый советский фильм-спектакль 1976 года «Как важно быть серьёзным» с Евгенией Симоновой, Татьяной Васильевой, Игорем Старыгиным, Александром Кайдановским? Именно его я и вспоминала, читая пьесу Оскара Уайльда «Как важно быть серьёзным».

Текст пьесы, все реплики персонажей наполнены тем ненавязчивым, неторопливым, интеллигентным юмором, над которым не будешь хохотать, в лучшем случае улыбнёшься, причём нередко – не очень весело, в общем, тем юмором, который мы называем английским.

Главные герои пьесы – два английских денди, которые ведут совершенно праздный образ жизни, то в Лондоне, то в деревенском поместье. Их главные заботы – это визиты, обеды, карточные игры, посещения клубов. Ну и, конечно, юные английские леди, среди которых неплохо бы найти богатую и родовитую невесту. Но у девушек свои представления о будущих мужьях. Они хотят выйти замуж за надёжных, серьёзных джентльменов, а наши герои – Джек Уординг и Алджернон Монкриф – зачастую бывают весьма легкомысленны, и выдумывают различные хитроумные предлоги, чтобы вырваться из надоевшего им общества.

Джек выдумал младшего непутёвого брата Эрнеста, которого он должен регулярно наставлять на путь истинный, а Алджернон сочинил больного приятеля Бенбери, которого постоянно надо навещать.
Чем всё это обернулось, и как закончилось, все прекрасно помнят. Я же собственно хотела поговорить о языке пьесы и о её юморе.

Если бы пьесу о двух молодых бездельниках писал кто-нибудь из современных драматургов, думаю, разговоры героев, их шутки по большей части были бы ниже уровня пояса. А тут же – совсем другая история.

«Джек: Ты бы лучше отобедал у твоей тети Августы.

Алджернон: Не имею ни малейшего желания. Начать с того, что я обедал у неё в понедельник, а обедать с родственниками достаточно и один раз в неделю. А кроме того, когда я там обедаю, со мной обращаются как с родственником, и я оказываюсь то вовсе без дамы, то сразу с двумя. И, наконец, я прекрасно знаю, с кем меня собираются посадить сегодня. Сегодня меня посадят с Мэри Фаркэр, а она все время флиртует через стол с собственным мужем. Это очень неприятно. Я сказал бы - даже неприлично. А это, между прочим, входит в моду. Просто безобразие, сколько женщин в Лондоне флиртует с собственными мужьями. Это очень противно. Всё равно что на людях стирать чистое бельё».


«Алджернон: Ничто не заставит меня расстаться с мистером Бенбери, и если ты когда-нибудь женишься, что представляется мне маловероятным, то советую и тебе познакомиться с мистером Бенбери. Женатый человек, если он не знаком с мистером Бенбери, готовит себе очень скучную жизнь.

Джек: Глупости. Если я женюсь на такой очаровательной девушке, как Гвендолен, а она единственная девушка, на которой я хотел бы жениться, то поверь, я и знать не захочу твоего мистера Бенбери.

Алджернон: Тогда твоя жена захочет. Ты, должно быть, не отдаешь себе отчета в том, что в семейной жизни втроём весело, а вдвоём скучно».


«Гвендолен: Я помолвлена с мистером Уордингом, мама…

Леди Брэкнелл: Извини, пожалуйста, но ты ещё ни с кем не помолвлена. Когда придёт время, я или твой отец, если только здоровье ему позволит, сообщим тебе о твоей помолвке. Помолвка для молодой девушки должна быть неожиданностью, приятной или неприятной - это уже другой вопрос. И нельзя позволять молодой девушке решать такие вещи самостоятельно...»


Ограничусь, пожалуй, тремя цитатами, не потому что они самые показательные, а просто потому, что цитировать можно много.

Совсем другая по своему характеру, настроению, содержанию драма «Саломея». Постановку «Саломеи» я не видела ни одну, и, пожалуй, и не хотела бы видеть, но зато на этот сюжет есть множество иллюстраций различных художников разных времён.

Драма мрачная, страшная. Сюжет её, кстати, не соответствует исторической действительности. Хотя легенда твердит нам, что Саломея, царевна иудейская, потребовала за свой танец у своего отчима Ирода голову Иоанна Крестителя на серебряном блюде, в исторических источниках (у Иосифа Флавия, в частности) это не упоминается. Иоанна Крестителя казнили по политическим мотивам. Не соответствует действительности и конец драмы Уайльда – у него Саломею убивают по приказу Ирода, а на самом деле она прожила свою жизнь, дважды была замужем, родила троих детей.

Впрочем, Уайльд не писал исторический трактат, и на историческую правду и не претендовал. Писал он драму, и получилась драма его мрачной, но весьма поэтичной.

Вот самое начало драмы (перевод, кстати, Бальмонта):

«Молодой сириец: Как красива царевна Саломея сегодня вечером!

Паж Иродиады: Посмотри на луну. Странный вид у луны. Она как женщина, встающая из могилы. Она похожа на мертвую женщину. Можно подумать - она ищет мертвых.

Молодой сириец: Очень странный вид у нее. Она похожа на маленькую царевну в желтом покрывале, ноги которой из серебра. Она похожа на царевну, у которой ноги, как две белые голубки. Можно подумать - она танцует.

Паж Иродиады: Она как мертвая женщина. Она медленно движется».


Эта тема луны проходит через всю пьесу. Все видят луну по-своему, каждому мерещится своё.

«Саломея: Как хорошо смотреть на луну. Она похожа на маленькую монету. Она совсем как маленький серебряный цветок. Она холодная и целомудренная, луна... О, наверное, она девственница. У нее красота девственности... Да, она девственница. Она никогда не была осквернена. Она никогда не отдавалась людям, как Другие богини».

«Ирод: Какая странная луна сегодня вечером. Ведь правда, она очень странная? Она как истеричная женщина, которая всюду ищет любовников. И она нагая. Она совершенно нагая. Облака хотят ее закрыть, но она не хочет. Она показывается совсем нагая на небе. Она идет шатаясь среди облаков, как пьяная женщина... Я уверен, что она ищет любовников... Ведь, правда, она шатается, как пьяная женщина? Она похожа на истеричную женщину, ведь правда?»

К чему я всё это написала? Ведь и так ясно, что Уайльд был гениальным писателем.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Сб Май 17, 2014 6:24 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Этель Лилиан Войнич.

(1864 - 1960)

В 1960 году в Нью-Йорке, дожив до глубокой старости, умерла малоизвестная на Западе писательница. В девичестве её звали Лили Буль, русские друзья называли Лилией Григорьевной, а самый главный человек её жизни – «Булочкой». На книгах, которые она написала, стоит её фамилия по мужу – Войнич. Да, речь сегодня пойдёт об Этель Лилиан Войнич, авторе знаменитого романа «Овод».

Несколько поколений советских людей выросло на «Оводе»; многие думали, что автор его – мужчина, жил в первой половине XIX века и был причастен к тайному революционному обществу «Молодая Италия». В середине 1950-х годов советская писательница Евгения Таратута, собирая по крупицам сведения в библиотеках и архивах, с изумлением обнаружила, что Этель Лилиан Войнич ещё жива, сочиняет музыку и считает делом своей жизни именно её, а не полузабытое писательство. К ней, уже более 30 лет живущей в Америке, срочно выехала группа советских журналистов и писателей. Этель Лилиан, в свою очередь, с изумлением узнала о громкой судьбе своего романа в Советском Союзе, о многомиллионных тиражах и популярности у населения имени Артур.

И понеслось: её засыпали «Оводами» на татарском, узбекском, грузинском – на всех языках народов СССР - и сотнями писем впридачу. Даже выплатили немаленькие гонорары, на которые она полностью смогла обновить обстановку в квартире. Так к Этель Лилиан Войнич на склоне лет пришла несколько опоздавшая, но вполне заслуженная слава, причём, пришла совсем с другой стороны, откуда она и не ожидала.

Но вернёмся на сто пятьдесят лет назад.

Этель Лилиан Буль родилась 11 мая 1864 года в Ирландии, в городе Корк, графство Корк, в семье известного английского математика, сына простого сапожника Джорджа Буля (1815-1864). Сегодня его имя стоит в ряду крупнейших ученых мира и внесено в Британскую энциклопедию – он считается основоположником математической символической логики.

Мать Этель Лилиан - Мэри Эверест (1832-1916) – происходила из культурной семьи, была дочерью профессора греческого языка, ректора колледжа. По профессии Мэри Эверест также была математиком, она много помогала Булю в работе и оставила после его смерти интересные воспоминания о своём муже.

Кстати, фамилия Эверест - тоже довольно известная. Самая высокая вершина нашей планеты, находящаяся в Гималаях, между Непалом и Тибетом - Эверест, или Маунт-Эверест, названа так в честь дяди матери Этель Лилиан, Джорджа Эвереста, который в середине 19-го века возглавлял английское топографическое управление, причем никогда не бывал ни в Непале, ни в Тибете, и в глаза не видел свою знаменитую "тёзку".

Лилиан практически не знала своего отца, поскольку он умер от воспаления лёгких на пятидесятом году жизни, когда ей исполнилось всего полгода. 32-летняя мать осталась с пятью дочками на руках. Сиротское детство оказалось нелёгким, на пять маленьких девочек уходили все скудные средства, оставшиеся матери после смерти Джорджа. Мэри Буль переехала с детьми в Лондон, где ей предложили работу библиотекаря в Королевском колледже, а также давала уроки математики, писала статьи в газеты и журналы.

Мечтою Мэри Буль было дать дочерям хорошее образование, и, надо сказать, что впоследствии четыре из пяти дочерей Булей имели непосредственное отношение к науке: Алисия стала геометром, Люси - химиком, Мэри стала женой математика и писателя Ч. Г. Хинтона, Маргарет - матерью математика Дж. И. Тейлора, а пятая, младшая, — Этель Лилиан Войнич — прославилась как писатель.

От детства у Лилиан остались не самые светлые воспоминания. Когда ей исполнилось восемь лет, она тяжело заболела кожным заболеванием - рожей, а поскольку мать не могла обеспечить девочке хороший уход, то предпочла отправить её к брату отца, в деревню, в графство Ланкашир. Мать посчитала, что на свежем воздухе её девочка скорее окрепнет после тяжёлой болезни и наберется сил.

Дядя работал управляющим на шахте. Этот мрачный, фанатически религиозный человек свято соблюдал пуританские британские традиции в воспитании детей. Однажды он обвинил девочку в краже куска сахара и потребовал, чтобы она созналась в преступлении, однако Лилиан отрицала вину, ей не в чем было сознаваться. Тогда дядя запер её в тёмном чулане, а через некоторое время пригрозил, что введёт ей в рот химическое вещество, которое докажет, что сахар съела именно она. Пристально глядя на мучителя, Лилиан медленно, чеканя слова, произнесла: «Я утоплюсь в пруду». И столько силы было в этой фразе маленькой девочки, что дядя понял — она говорит правду. Ему пришлось отступиться.

Ночью у девочки случился припадок. В результате она покинула Ланкашир практически в состоянии нервного срыва.
Возможно, именно в ту пору под воздействием тех событий в юной мисс Буль проснулась любовь к мрачным и романтическим историям. Например, о беглых итальянских революционерах, обречённых на пожизненное изгнание, которых её родители якобы когда-то прятали в своем ирландском замке.

У будущей писательницы рано проявились блестящие способности: она изучала философию, литературу, языки, но особенно увлекалась музыкой. Её музыкальная одарённость проявилась примерно с пяти лет. Когда в семье появлялись свободные деньги, Лилиан брала уроки музыки, но это было очень редко. Большей частью семья жила в горькой нужде, иногда приходилось даже голодать.

Весной 1881 года 17-летняя Лилиан была потрясена сообщением об убийстве заговорщиками русского царя. Тогда же ей подвернулась книга «Подпольная Россия» – сборник очерков о Засулич, Перовской, Кропоткине, Степняке-Кравчинском. И Лилиан влюбилась в Россию и русских.

В 1882 году, получив к 18-летию небольшое наследство, она поступила в консерваторию в Берлине по классу фортепьяно. Одновременно с обучением музыке она слушала лекции по славяноведению в Берлинском университете. Однако, после того, как она окончила консерваторию, её постиг странный нервный недуг — при попытке играть на фортепиано пальцы сводило судорогой.

Врачи терялись в догадках, а о карьере профессиональной пианистки пришлось забыть. Это был сильный удар судьбы. Лилиан чувствовала себя потерянной, ненужной. На оставшиеся после оплаты учебы деньги она отправилась путешествовать; побывала в Шварцвальде, Люцерне, около года жила в Париже.

Вернувшись в Англию, она сблизилась с политическими эмигрантами, находившими убежище в Лондоне. В их числе были русские и польские революционеры.

В конце 1886 года, случайно узнав, что русский писатель и революционер, автор книги "Подпольная Россия" Сергей Михайлович Степняк-Кравчинский живёт в эмиграции в Лондоне, Лилиан попросила Шарлотту Вильсон, издательницу журнала «Свобода», представить её своему герою. Много лет спустя именно с Шарлотты Лилиан «спишет» Джемму из «Овода».

Сергей Михайлович Степняк-Кравчинский (1851-1895) был профессиональным революционером.

Он то воевал против турецкого ига на Балканах, то примыкал к итальянскому вооружённому восстанию, то организовывал в Женеве партию «Земля и воля». Самое нашумевшее его дело – убийство шефа полиции Мезенцева. Кравчинский заколол его кинжалом средь бела дня на Михайловской площади в Петербурге. При этом ухитрился избежать ареста и покинуть страну.

Молодая мисс Буль понравилась Степняку (который был на 13 лет старше её) и его жене Фанни Марковне Личкус. Супруги Кравчинские приняли её с распростертыми объятиями. Они ласково называли её «Булочкой» и учили русскому языку, а она их — английскому.

Познакомившись со Степняком-Кравчинским, Лилиан всей душой захотела поехать в далёкую загадочную Россию, чтобы своими глазами увидеть борьбу народовольцев с самодержавием. Степняк-Кравчинский благословил восторженную «Булочку» на поездку, дал ей поручения, и вручил рекомендательные письма к сёстрам жены.

Весной 1887 года юная англичанка отправилась в Россию. Желая лучше познать русскую действительность, она согласилась занять место гувернантки в семье церемониймейстера Императорского двора Э. И. Веневитиновой в имении Новоживотинном в Воронежской губернии, где с мая по август 1887 года преподавала детям владелицы усадьбы музыку и английский язык. По её собственным словам, Лилиан и её воспитанники терпеть не могли друг друга, а дворня звала её не иначе как «аглицкой ведьмой». Лилиан терпеть это не стала и, разругавшись с хозяйкой, покинула имение.

Вернувшись в Петербург, с подачи родственников Степняка-Кравчинского она сразу же попала в окружение революционно настроенной молодёжи. Лилиан поселилась у сестры Фанни - Прасковьи Федоровны Карауловой (до крещения её звали Розалией Соломоновной Личкус), неподалёку от Таврического дворца. Муж Прасковьи (или Пашеты, как её звали близкие), разжалованный дворянин Василий Караулов находился в то время в тюрьме по политическому делу и ожидал решения своей участи. Лилиан очень привязалась к сыну Пашеты Серёже. Мальчик называл её Лялей. Лилиан с Пашетой посещали собрания народовольцев, собирали для них средства, присутствовали на похоронах Салтыкова-Щедрина.
Лето 1888 года Лилиан провела вместе с Пашетой и Серёжей в Псковской губернии, в имении родителей Василия Караулова. Их господский дом давно пришел в негодность, но отважная путешественница с поистине английской невозмутимостью относилась ко всем бытовым трудностям. Отдохнуть этим летом ей, правда, не удалось. Времени не было даже на то, чтобы походить по тёмным липовым аллеям, примыкавшим к дому.

Пашета лечила крестьян. С самого утра к «лекарше» выстраивалась очередь, а после врачевательница навещала тех, кто не мог прийти сам. Лилиан ходила вместе с ней - принимала роды, накладывала повязки. И Пашета скоро поняла, что Лилиан вовсе не кисейная барышня: англичанку не смущал вид крови и гноящихся ран. Лилиан же гордилась своей новой ролью доброй самаритянки.

В Петербурге Пашета заболела — сказалось переутомление. Лилиан пришлось каждый день самой носить передачи её мужу в тюрьму на Шпалерной. Ей часами приходилось ждать, когда надзиратель возьмет у неё узелок с едой. Проводя здесь долгие часы, Лилиан видела разных обитателей петербургского «дна». Но после закалки «самаритянским» летом иностранку в России уже ничто не могло испугать.

Вскоре Василий Караулов был отправлен в Сибирь. Пашета с сыном последовали за ним, а Лилиан вернулась в Англию.

Она провела в России два нелёгких года. С собой она привезла несколько нелегальных рукописей и писем от друзей Степняка. Кто станет обыскивать английскую учительницу? Она благополучно покинула Российскую империю. Но Департамент полиции на всякий случай взял её на заметку как лицо, «известное по сношениям с личностями политически неблагонадёжными».

По возвращении в Лондон Лилиан, даже не встретившись со Степняком, уехала в провинцию – отдохнуть от пережитого. Она писала своему кумиру длинные письма, и именно тогда он, обратив внимание на её прекрасный слог, посоветовал ей писать роман.

Вернувшись через какое-то время в Лондон, она первым делом бросилась к Степняку – к «своему опекуну», как она его называла: рассказать, обсудить, передать приветы. Он был для неё всем – героем, путеводной звездой, самым любимым человеком на свете. Она же стала его сотрудницей, помощницей, правой рукой. Она приняла участие в созданном Кравчинским "Обществе друзей русской свободы", редактировала статьи в его журнале «Свободная Россия». Он учреждает Фонд вольной русской прессы – она активно с ним сотрудничает. Рассказывая в красках богатым англичанам, как тяжело живут простые люди в далёкой России, Лилиан получала от них денежные чеки, которые отдавала Степняку на дело революции. Сама же она в то время жила на небольшие доходы от переводов и уроков.
Случилось у них со Степняком и общее детище – сборник «Русский юмор», куда вошли в переводе Лилиан Буль отрывки из произведений Гоголя и Островского, сказки Щедрина, фельетон Достоевского, рассказы Успенских. Степняк написал к сборнику большое предисловие, в котором высоко оценил работу переводчицы.

С кем Лилиан только не встречалась у Кравчинских: с Кропоткиным, Плехановым, Верой Засулич, Бернардом Шоу, Оскаром Уайльдом и другими. Однажды там появился российский политический эмигрант, поляк по национальности Вилфред Михаил Войнич (1865-1930). Он убежал из сибирской каторги, чудом добрался до Лондона. Там, не зная ни слова по-английски, показывал прохожим клочок бумаги, где по-русски был написан адрес Кравчинских. Добрые люди помогли ему найти нужный дом.

В 1890 году Лилиан вышла за него замуж.
«Наша парочка» – называл Войничей Степняк. Но, похоже, что руку и сердце Лилиан Буль Михаил Войнич предложил только затем, чтобы понадёжнее зацепиться на британской земле. Никакие бурные чувства эту пару явно не связывали, да и дальнейшая их совместная жизнь оказалась далека от идеала. Кроме того, Лилиан Буль была безнадёжно влюблена в Сергея Степняка-Кравчинского. Похоже, всю свою безнадёжную страсть она и вложила в свой лучший роман.
Надо сказать, что в окружении Степняка Войнич со своим сложным характером сразу пришелся не ко двору, его здесь терпели только ради Лилиан. Сама она всегда работала на износ, а про мужа так написала в письме знакомому: «Наш нигилист недурно чувствует себя под моим начальством. Он даже потолстел и мало-помалу перестаёт хворать»

Некоторое время Лилиан вела за мужа переписку — у него не действовала правая рука, которую когда-то жандарм проколол штыком. Лилиан даже ухитрялась, не имея «ключа», прочитывать зашифрованные письма, приходившие ему из России. Ездила она и в Краков — навестить мать мужа, поскольку сам он был «невъездной».

Спустя некоторое время терпению Степняка-Кравчинского и его окружения пришел конец, они больше не хотели терпеть вздорного Войнича. Его вместе с женой изгнали из фонда.

Лилиан была просто потрясена таким поворотом событий — столько лет она работала без отдыха, почти задаром, к тому же урывками писала свой роман. А в последнее время ей только и приходилось, что мирить мужа со «степняковцами». Степняк же не был в обиде на Лилиан, их продолжала связывать дружба.

Она одна, без мужа, уехала в Италию и поселилась во Флоренции, где вплотную засела за написание романа. Она исписывала лист за листом, сутками не выходя из своей комнатки. Лилиан не читала газет, не отвечала на письма. Неделями она вообще ни с кем не разговаривала. Одиночество её не тяготило — с ней был её Артур. Она любила его всё больше и больше. Иногда Лилиан становилось очень жаль его — сколько ударов судьбы она ему уготовила, скольким испытаниям подвергла!

Живя в Тоскане, она работала с таким жаром, что даже не заметила случившегося там землетрясения. Когда тосканцы были в панике, Лилиан даже не подняла головы от наполовину исписанного листа. А листов становилось всё больше, они лежали повсюду — на столе, на полу, на постели. Этель Лилиан чувствовала, что её книга «недурно выходит».

Проведя четыре творческих месяца в Италии, закончив свою книгу в конце 1895 года, она вернулась в Лондон с желанием как можно скорее показать свою рукопись Степняку-Кравчинскому. Но за день до её возвращения Степняк-Кравчинский, переходя железнодорожные пути и задумавшись, не заметил вылетевшего из-за поворота поезда, попал под колёса и погиб, так и не успев прочесть роман. Не случись этой трагедии, возможно, он узнал бы в главном герое свои черты. Этель Лилиан от горя слегла. «Инфлюэнца», — говорили близкие, Лилиан же знала, что болезнь её называется по-другому, а именно «потеря всякого желания жить дальше».

Придя в себя через какое-то время, писательница занялась судьбой своего романа. Она долго не могла найти издателя. Только в июне 1897-го года «Овод» вышел в Нью-Йорке, а в сентябре того же года был издан и в Лондоне.

Американский рецензент написал, что произведение госпожи Войнич весьма вредно для молодых неокрепших умов, так как «страницы наполнены кощунством и богохульством». Лучшей рекламы нельзя было придумать. Весь американский тираж был продан, причём многие читатели были убеждены, что автор книги — мужчина.

В начале следующего, 1898 года роман уже вышел в переводе Зинаиды Венгеровой на русском языке в журнале «Мир Божий». Войнич и понятия не имела, что роман без её ведома уже переведён на русский язык. Наверное, она и предположить не могла, что эта страна окажется для неё едва ли не единственной площадкой литературного успеха.

Именно в России роман обрёл наибольшую популярность. Сколько восторженных барышень благодаря ему ушли в революцию – одному Богу известно. Вплоть до 1970-х годов "Овод" рекомендовался для внеклассного чтения в советской школе. Барышни всех времён безоглядно влюблялись в красавца Артура Бертона, размышляя, кто же был его прототипом.

А в самом деле, был ли прототип у героя романа Войнич? Версию Степняка-Кравчинского мы уже вкратце рассмотрели. Но были ведь и другие версии.

Недавно историк Алексей Кара-Мурза пришел к выводу, что прототипом героя знаменитого романа был тот самый Василий Караулов, муж Пашеты, народоволец, а затем депутат Государственной Думы второго и третьего созывов от Енисейской губернии. Но когда в конце 50-х годов Борис Полевой спросил об этом Этель Лилиан, она лишь презрительно фыркнула. Караулов? Какой же он прототип Артура, когда он после революции вошёл во власть и стал членом Государственной Думы?

Стоит упомянуть ещё об одном прообразе Овода.
История такова. В 1896 году Этель Лилиан Войнич познакомилась с ещё одним беглецом из России, знакомым Пашеты Карауловой. Он представился Лилиан бывшим российским подданным, выходцем из Одессы, Шломо-Сигизмундом Розенблюмом. Розенблюм был молод (на 10 лет моложе Лилиан), красив, и между ними сразу вспыхнула искра страсти. Михаил Войнич к тому времени превратился из пламенного революционера в скучного антиквара и, возможно, даже не заметил, что его жена отбыла в путешествие по Италии с посторонним мужчиной. Страсть была сильной, но недолгой, поскольку Розенблюма интересовала не Лилиан сама по себе, а её связи в революционных кругах России и Англии.

Здесь необходимо упомянуть, что впоследствии Сигизмунд Розенблюм стал известен как "король шпионажа" Сидней Рейли.

О Розенблюме-Рейли рассказано так много захватывающих "историй" – одна пикантнее другой – что количество их заставляет задуматься: а не враньё ли всё это, ловко выдуманное самим Рейли? Уж больно вездесущим и всемогущим вырисовывается этот супершпион всех времён и народов и агент всех разведок, якобы в одиночку чуть не свергнувший в России молодую советскую власть. По некоторым данным, он в 1918-м году разрабатывал фантастическую операцию, в ходе которой рассчитывал арестовать всё большевистское правительство во главе с Лениным и под прикрытием латышских стрелков вывезти на английском крейсере в Лондон. Увы, латышские стрелки подвели, и дни свои Рейли окончил в ОГПУ, где и был расстрелян. И даже, кажется, зарыт в прогулочном дворике Лубянки.

Таков жестокий юмор эпохи: кумиром советской молодежи стал персонаж, имевший прототипом кровного врага советской власти, которого она дважды приговаривала к смерти.

В дальнейшей судьбе Этель Лилиан Войнич этот человек больше не фигурировал, а в советской версии её биографии вовсе не упоминался.

Сидней Рейли был ярым противником коммунистических идей. Он, как и Артур Бертон, узнал в юности, что его настоящий отец – другой человек, тоже инсценировал самоубийство и тоже бежал в Бразилию.

Однако, уже простое сопоставление дат завершения и публикации романа и даты рождения Сиднея Рейли (1874 – он на 10 лет младше Лилиан Войнич) свидетельствует, что если следовать этой версии, Рейли должен был вдохновлять Войнич в качестве прототипа её романа, когда ему было всего двенадцать-пятнадцать лет. Так что, скорее всего, эта версия о прототипе Артура Бертона была выдумана самим Рейли. Но, справедливости ради надо сказать, что всё-таки прототипом агента 007 он был несомненно.

Скорее всего, всё же прототипами героя «Овода» были итальянские и русские революционеры прошлого века, такие как Джузеппе Мадзини, основатель подпольной революционной организации «Молодая Италия», и, конечно, С.М. Степняк-Кравчинский.

Много лет спустя Борис Полевой поинтересовался у Этель Лилиан Войнич, существовал ли в жизни прототип Артура. И получил неожиданно резкую отповедь: «У людей, лишённых творческого воображения, часто возникают вопросы подобного рода. Но я не понимаю, как может спрашивать меня об этом писатель-романист».

С помощью драматурга Бернарда Шоу Лилиан сделала из «Овода» переложение для постановки на сцене. В марте 1898 года в Нью-Йорке, в «Виктория-Холле» состоялась премьера пьесы по мотивам её романа. Лилиан поехала за океан — на премьеру. Спектакль поверг её в ужас, хотя и был встречен зрителями на ура. На другой день газета «Нью-Йорк таймс» опубликовала письмо Этель Лилиан Войнич: «Я не могу допустить, чтобы моё имя было связано с безграмотной мелодрамой, и отказываюсь получать за неё гонорар».
Успех «Овода» ей повторить так и не удалось, её другие романы казались его бледными подобиями.

В 1901 году Этель Лилиан Войнич написала свой второй - роман "Джек Реймонд". Неугомонный, озорной мальчишка Джек под влиянием воспитания своего дяди-викария, который хочет побоями вытравить из него "дурную наследственность" беспутной матери-актрисы, становится скрытным, замкнутым, мстительным. Единственным человеком, кто впервые пожалел "отпетого" мальчишку, поверил в его искренность и увидел в нём отзывчивую ко всему доброму и красивому натуру, была Елена, вдова политического ссыльного, поляка, которого царское правительство сгноило в Сибири. Лишь этой женщине, которой довелось воочию увидеть в сибирской ссылке "обнажённые раны человечества", удалось понять мальчика, заменить ему мать.

Героический образ женщины занимает центральное место и в романе "Оливия Летэм" (1904), имеющем, до некоторой степени, автобиографический характер, поскольку героями романа являются англичанка и русский революционер Владимир Дамаров

Эти два романа прошли совершенно незамеченными и неоценёнными публикой, потому что в них не было главного – не было Артура Бертона. И Этель Лилиан решила попробовать повторить успех.
В 1910 году появляется роман "Прерванная дружба". Ожидаемого успеха книга не принесла, но на русский язык переведена была в 1926 году под названием "Овод в изгнании".

После "Прерванной дружбы" Войнич вновь обращается к переводам и продолжает знакомить английского читателя с литературой славянских народов. Кроме упомянутых выше сборников переводов с русского, ей принадлежит также перевод песни о Степане Разине, включённый в роман "Оливия Летэм", а в 1911 году она публикует сборник "Шесть стихотворений Тараса Шевченко", которому предпосылает обстоятельный очерк жизни и деятельности великого украинского поэта. Шевченко был почти неизвестен в Англии того времени; Войнич, стремившаяся, по её словам, сделать "его бессмертную лирику" доступной западноевропейским читателям, была одним из первых пропагандистов его творчества в Англии. После издания переводов Шевченко Войнич надолго отходит от литературной деятельности и посвящает себя музыке.

Супруги Войнич поселились в доме в Челси. Тяжёлые времена, казалось, миновали. Войнич успешно занимался продажей антикварных книг. Поиск старинных рукописей превратился у него в настоящую страсть. Он хвастался тем, что у него нюх на удачные находки. И ему действительно везло. Он наткнулся на географическую карту, составленную Магелланом. А в итальянском городе Фраскати Вилфред Войнич в 1912 году в лавчонке старого букиниста приобрел таинственную рукопись, ныне известную как «Манускрипт Войнича». Войнича особенно заинтересовало то, что в старинном письме XVII века, прилагаемом к рукописи, утверждалось, что её автором является знаменитый Роджер Бэкон, английский ученый-изобретатель, философ и алхимик.

В чем же загадка рукописи? Дело в том, что она написана на неизвестном никому на Земле языке, а на многих её чудесных иллюстрациях изображены неведомые растения. Все попытки самых опытных дешифровщиков расшифровать текст ни к чему не привели. Кто-то считает, что эта рукопись является розыгрышем Бэкона, или же самого Войнича, другие же ждут от её расшифровки раскрытия самых невероятных тайн и секретов Земли.

Вилфред Войнич делал всё, что мог, чтобы расшифровать манускрипт. Лилиан была заинтригована находкой не меньше мужа. Вспомнив, как блестяще ей удавалось прочитывать зашифрованные письма, она часами просиживала за книгой в попытках дешифровки.
В 1931 году, после смерти мужа, Этель Лилиан стала единственной владелицей манускрипта.

Что же делала Этель Лилиан Войнич после 1917 года? Узнав о произошедшей в России революции, она принялась за сочинение оратории «Вавилон», посвященной свержению самодержавия в России. Над ней Этель Лилиан с перерывами работала почти тридцать лет. В письме Борису Полевому она писала: «если я и создала что-нибудь оправдывающее моё существование, то это – «Вавилон». Всё мое литературное творчество было лишь подготовкой к моему музыкальному творчеству». Ноты этой оратории не сохранились.

В 1920 году супруги Войнич по экономическим соображениям решили переселиться в Америку (а не в любимую Россию). Чета обосновалась в Нью-Йорке. Михаил устроился работать в книжной фирме, Лилиан же отшлифовывала свой «Вавилон» и кантату под названием «Подводный город». Здесь они с Михаилом стали совсем чужими друг другу. В нём не осталось ничего от того бунтаря, который явился к Степняку с селёдочным хвостом в кармане. Теперь он стал почтенным книготорговцем с брюшком и по-прежнему скверным характером. А может быть, он никогда и не был бунтарём.

В 1930-м году писательница похоронила мужа, с которым худо-бедно прожила долгих тридцать восемь лет.

В 1931 году в США выходит собрание писем Шопена в переводах Этель Лилиан с польского и французского.

Лишь в середине 40-х годов, уже восьмидесятилетней, Войнич вновь вернулась к своему любимому герою.

Роман "Сними обувь твою" (1945) рассказывает читателям о предках Артура Бертона по материнской линии. Главное действующее лицо этой книги – женщина, прожившая жизнь, полную страданий. Это жена, не узнавшая радостей любви, это мать, потерявшая любимых детей и воспитавшая чужого ребенка. Внимательному, вдумчивому читателю этот роман может рассказать о писательнице гораздо больше, чем скудные сведения из её биографии.

Живший в Америке писатель Н. Тарновский осенью 1956 года посетил Этель Лилиан Войнич. Он рассказывает любопытную историю написания последнего романа. Однажды Энн Нилл, сирота, удочерённая Этель Лилиан, жившая вместе с ней, уехала на три недели в Вашингтон для работы в тамошних библиотеках. Когда она вернулась, её поразил истомлённый вид писательницы. На её встревоженные расспросы писательница отвечала, что это "Беатриса не давала ей покоя", что она "разговаривала с Беатрисой", и объяснила, что она всё время думает о предках Артура и что "они просятся на свет".

"- Если так, - значит будет новая книга! - сказала госпожа Нилл.
- О нет! Я уже стара писать книги! - ответила Э. Л. Войнич".


Однако, книга была написана.
Роман "Сними обувь твою" был опубликован в Нью-Йорке издательством Макмиллана весной 1945 года. Что интересно: рецензируя роман, американские критики с трудом вспомнили, что был когда-то такой роман – «Овод», которым увлекались их отцы и деды. К тому времени творчество Войнич и в Англии, и в Америке было напрочь забыто. Ни в одной из многотомных историй английской литературы её имя даже не упоминалось, в энциклопедиях ей не было уделено ни строчки.

В 1950-е газета «Правда» без всяких на то оснований поспешила объявить Войнич «ныне покойной». А она между тем была ещё жива – обитала в крохотной нью-йоркской квартирке на семнадцатом этаже большого мрачного дома. Жила на средства приёмной дочери Энн Нилл.

Недоразумение развеяла российская писательница Евгения Таратута, не поверившая официальному изданию и разыскавшая вполне живого автора знаменитого «Овода», о чём и поведала в 1955 году в журнале «Огонёк». И квартира Войнич стала местом паломничества советских делегаций, посещающих Нью-Йорк.

До последних дней она сохраняла хорошую память и ясный ум. В 1960 году писательницы не стало. Ей пошел девяносто седьмой год. По завещанию она была кремирована, а прах был развеян над центральным парком Нью-Йорка.

Её именем была названа одна из малых планет, открытых десять лет спустя.

Энн Нилл унаследовала Манускрипт Войнича. Она нашла серьёзного покупателя, готового приобрести этот документ. Но она пережила Этель Лилиан всего на год. Сейчас Манускрипт Войнича хранится в Йельском университете.

И несколько слов об экранизациях «Овода». Знаменитую книгу, прожившую на свете почти сто лет, по инерции ещё издают, но уже не читают. Только в СССР роман был экранизирован четыре раза.
Первая экранизация была создана в 1928 году кинематографистами Грузии по сценарию Виктора Шкловского.

Второй фильм был снят в 1955 году по сценарию Евгения Габриловича. В ролях – Олег Стриженов, Марианна Стриженова, Николай Симонов, Владимир Этуш. Музыка – Дмитрия Шостаковича, знаменитый романс.

Третья экранизация - трёхсерийный телевизионный художественный фильм 1980 года, режиссёра Николая Мащенко. Главные драматические сцены сопровождаются «Реквиемом» Моцарта. В ролях - Андрей Харитонов, Анастасия Вертинская, Сергей Бондарчук, Ада Роговцева.

В 1987 году грузинскими кинематографистами был снят ещё фильм-балет «Риварес» по мотивам романа.

Список использованной литературы:

Аникин, Г.В., Михальская, Н.П. История английской литературы. – М., 1975. – С.362-366.
История английской литературы. Т.3. – М., 1958.- С.280-295.
Таратута, Е. Э.Л. Войнич. – М., 1960.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Сб Май 24, 2014 6:58 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Артур Конан Дойл


(1859-1930)

«Трудно вообразить жизнь более разнообразную и романтичную, чем моя. Я узнал, что значит быть бедняком и каково быть богатым. Я испытал всё, что написано человеку на роду. Я был знаком со многими замечательными людьми моего времени. После обучения медицине… я прошёл долгий путь в литературе. Я занимался многими видами спорта, включая бокс, крикет, бильярд, автогонки, футбол, воздухоплавание и лыжи. Как врач китобойного судна я провёл семь месяцев в Арктике, а позже плавал к западному побережью Африки. Я повидал три войны: Суданскую, Южноафриканскую и войну с Германией. В моей жизни было множество всяческих приключений. Наконец, подчиняясь внутренней необходимости, я посвятил свои последние годы тому, чтобы познакомить мир с результатами моих тридцатишестилетних исследований в сфере оккультных наук и побудить людей осознать их особую важность. Выполняя эту миссию, я проехал более 50 000 миль с лекциями, которые прослушали более 300 000 человек. Кроме того, я написал на эту тему семь книг. Такова история моей жизни».

(Артур Конан Дойл)

Как-то раз в 1930 году, незадолго до смерти, сэр Артур Конан Дойл, с трудом добравшись до письменного стола, взял ручку и придвинул к себе лист бумаги. В предшествующие месяцы ему довелось много писать — в основном письма, — но в то утро ему захотелось порисовать. Он долго работал над наброском: прорисовывал сложные детали, выводил надписи. Наконец, отложил ручку в сторону и отодвинул подальше готовый рисунок.

Сегодня копия этого рисунка висит в лондонском пабе «Шерлок Холмс». Там изображена искусанная слепнями ломовая лошадь, которая тащит телегу, готовую вот-вот перевернуться под грузом наваленных на неё ящиков. На каждом ящике — надпись, отражающая ту или иную сторону жизни и деятельности Конан Дойла: «Врачебная практика» подпирает «Исторические романы», «Выборы» громоздятся поверх «Исследований психики», на «Рассказах и пьесах» подпрыгивают «Поэзия» и «Великая война», но, пожалуй, самый тяжелый ящик, зажатый между «500 лекциями» и «Путешествием в Австралию 1921 года», — это «Шерлок Холмс».

Несмотря на самоиронию и шутливость тона, нельзя не ощутить таящуюся в этом автошарже нотку грусти. Выросший в семье художников, первым из которых был его дед, Конан Дойл знал, как важно найти точный образ. Стало быть, вот каким видел он себя на пороге смерти — клячей, волокущей телегу. И легендарный сыщик Шерлок Холмс был весомой частью непосильного груза.

Но начнём с начала.

Артур Игнейшус Конан Дойл родился 22 мая 1859 года в Эдинбурге. Он был вторым из десяти детей Чарлза и Мэри Дойл, из которых выжило семеро. Вторую часть фамилии — Конан — Артур и его старшая сестра Аннет унаследовали от двоюродного деда Майкла Конана, известного журналиста.

Ко времени рождения Артура его семейство, происходившее из ирландских католиков, достигло заметного положения в мире искусства. Его дед Джон Дойл, был знаменитым лондонским портретистом. Он публиковал шаржи на известных людей, оценивавшиеся как «довольно злые». Сейчас его считают родоначальником политической карикатуры.

У Джона Дойла было четыре сына. Трое из них также достигли значительных успехов на поприще изобразительного искусства. Джеймс был известным историком и художником; Генри стал директором Ирландской национальной галереи; Ричард иллюстрировал детские книги и прославился рисунками для юмористического журнала «Панч»; один из его рисунков более ста лет украшал обложку этого издания.
Четвертый же сын Джона Дойла, Чарлз Олтемонт Дойл, поначалу добился некоторых успехов в строительном деле. Какое-то время он работал в известной фирме «Джордж Уотерстон и сыновья», которая занималась литографией. Но это были лишь единичные достижения: Чарлз Дойл страдал тяжёлым алкоголизмом и так и не сумел подняться выше уровня, которого достиг в двадцать лет.

В 1855 году, в возрасте двадцати двух лет, он женился на семнадцатилетней Мэри Фоули, внучке его домохозяйки. Живая, хорошо образованная Мэри очень увлекалась рыцарскими традициями и воспитывала детей на легендах о рыцарских подвигах. Много лет спустя в автобиографической повести «Письма Старка Монро» Конан Дойл вспоминал её, когда набрасывал портрет матери главного героя.

«С тех пор, как я её помню, — признавался Старк Монро, — она всегда являла собой причудливую помесь домохозяйки и натуры артистической, но в той и другой её ипостаси главенствовали устремления духовные. Она всегда оставалась леди, даже торгуясь с мясником, весело занимаясь уборкой дома или помешивая в кастрюле овсяную кашу. Я так и вижу, как она одной рукой орудует мешалкой, а в другой держит на расстоянии двух дюймов от носа журнал „Ревю де монд“».

В 1868 году, когда Артуру исполнилось девять лет, его богатые состоявшиеся дядюшки предложили послать мальчика в школу иезуитов в Англию. В следующие семь лет ему доводилось видеть родных только во время летних каникул.

Два года он провел в Ходдере и пять лет — в Стоунихерсте. Он вспоминал эти годы неохотно: „Телесные наказания были суровы, — писал он, — а я знаю, что говорю, ибо мало кто, а может быть, больше никто из мальчиков не подвергался им столь часто“.

Самыми счастливыми были часы, посвящённые спорту, где лучше всего проявлялись его природные способности. Больше всего ему нравился крикет, он даже стал капитаном стоунихерстовской команды.

К этому времени одинокий мальчик уже осознал, что у него есть „литературная жилка“, свойственная отнюдь не всем его соученикам. „Вот как состоялся мой дебют рассказчика, — вспоминал он в интервью. — В сырые, пасмурные дни зимних каникул меня сажали на стол, а вокруг на полу, уткнувшись подбородками в кулаки, сидели на корточках мальчишки. И я до хрипоты рассказывал им о злоключениях моих героев — неделю за неделей эти несчастные сражались, рубились, стонали от ран во имя развлечения моей маленькой компании“.

Конан Дойл покинул Стоунихерст в возрасте шестнадцати лет. Он был ещё слишком юн для университета, и родственники послали его в Австрию, в Фельдкирх, чтобы он ещё год поучился у иезуитов.
По возвращении из Австрии настало время выбирать профессию.

Согласно семейной традиции Конан Дойл мог бы выбрать искусство, однако предпочёл профессию врача. „Решено было, что я должен стать врачом, — поясняет он, - главным образом, полагаю, потому, что Эдинбург был знаменитым центром медицинского образования“.

В самом деле, Эдинбургская медицинская школа была в то время одной из лучших в мире и привлекала студентов даже из Восточной Европы и Америки.

Медицинский факультет университета мог похвастать многими знаменитыми именами. Среди них — доктор Джеймс Янг Симпсон, который одним из первых стал применять хлороформ; зоолог сэр Чарлз Уайвил Томсон, недавно вернувшийся из экспедиции на борту „Челленджера“; внедрявший асептику барон Джозеф Листер, который в то время заведовал кафедрой клинической хирургии. Но самое незабываемое впечатление производил на студентов Джозеф Белл, мастер дедуктивного анализа.

Доктору Джозефу Беллу, автору учебника по хирургии, было тридцать девять лет, когда Конан Дойл увидел его впервые. Это был человек высокого роста, с проницательными серыми глазами, резкими чертами лица, носом, похожим на ястребиный клюв, и скрипучим, высоким голосом. Подобно Конан Дойлу, он говорил с сильным акцентом уроженца Эдинбурга. У него была странная, подпрыгивающая походка, а, стоя у операционного стола, он буквально излучал волны энергии.

В конце второго курса Белл назначил Дойла своим секретарём, в обязанности которого входило составлять списки пациентов и соблюдать их очерёдность.

Конан Дойл вспоминал: «У него была поистине удивительная интуиция.
— Я вижу, — говорил Белл, бросив взгляд на больного № 1, — вы не дурак выпить. У вас во внутреннем нагрудном кармане куртки даже фляжка припрятана.
Затем следующий больной представал пред его очи:
— Ага, понятно, сапожник.
Тут он поворачивался к студентам и обращал их внимание на то, что штаны у пациента вытерты на коленях с внутренней стороны, а это встречается только у сапожников, потому что они зажимают ногами колодку».


Будучи студентом-третьекурсником, Дойл решил попробовать свои силы на литературном поприще. Весной 1879 года под влиянием своих любимых писателей Эдгара По и Брета Гарта он пишет маленький рассказ «Тайна долины Сэсасса», который публикуется в университетском журнале в сентябре 1879 года. Рассказ выходит в сильно сокращённом виде, что огорчает Артура, но полученные за него 3 гинеи (чуть больше 5 долларов) вдохновляют его писать дальше. Он отсылает издателям ещё несколько рассказов. Но удается опубликовать только «Рассказ американца».

Писательский труд поначалу приносил молодому автору весьма сомнительные доходы — их едва хватало, чтобы прокормиться самому, а Артуру необходимо было хоть немного помогать своей семье — к тому времени отец почти лишился рассудка, а мать получала лишь скромную ренту, сдавая комнаты внаём.

В 1880 году друг Артура предложил ему поработать судовым врачом на китобое «Надежда», который отправлялся в район Северного Полярного Круга. К тому времени юный Артур превратился в двухметрового юношу с огромными бицепсами. Университетские занятия спортом тоже не прошли даром: физическая сила молодого врача вызывала уважение даже бывалых моряков — мистер Дойл был способен каждой рукой поднять по тяжёлому ружью, держа оружие лишь за кончик ствола, а такие фокусы были под силу далеко не каждому взрослому мужчине!

«Надежда» остановилась около берегов Гренландии, где экипаж занимался охотой на тюленей и китов. Итоги семимесячного плавания были впечатляющими — доктор дважды чуть было не лишился жизни. Первый раз Конан Дойл упал с корабля на льдину и не утонул в ледяной воде только потому, что успел схватиться за плавник мёртвого тюленя, пойманного в сети, а во второй раз судового врача чуть было не убил раненый кит. Эти впечатления нашли место в его первой истории на морскую тематику - рассказе «Капитан «Полярной Звезды».

«Я взошёл на борт этого корабля большим неуклюжим юношей, а сошёл по трапу сильным взрослым мужчиной», — писал он позже в автобиографии.

За это продолжительное плавание Конан Дойл заработал около 50 фунтов, которые отослал матери.

В 1881 году он окончил Эдинбургский университет, получив степень бакалавра медицины и магистра хирургии, и стал искать место для работы. Результатом этих поисков вновь стала должность корабельного врача на судне «Маюмба», которое ходило между Ливерпулем и западным побережьем Африки, и 22 октября 1881 года началось его второе плавание, где ему довелось поохотиться на крокодилов и слонов, увидеть джунгли и саванны, познакомиться с туземцами и суровыми бурами-колонизаторами. Плавая, он нашел Африку столь же отвратительной, как Арктику соблазнительной.

Вернувшись на большую землю, Конан Дойл продолжил заниматься врачебной практикой, сначала совместной, с партнёром, оказавшимся крайне недобросовестным — этот опыт был описан в «Записках Старка Мунро», - а затем, в Портсмуте, - индивидуальной.

Вопреки ожиданиям, поначалу солидная профессия приносила весьма скромный заработок. Вся обстановка кабинета начинающего доктора состояла лишь из двух стульев. На одном из них сидел он сам, а на другом — пациент. Спал доктор Дойл на тюфяке, набитом соломой, жил на шиллинг в день. Чтобы не тратиться на табак, он бросил курить, и не пропускал ни одного благотворительного обеда для бездомных.
Поскольку первоначально клиентов у молодого врача почти не было, у Дойла появляется возможность посвятить своё свободное время литературе. Он пишет рассказы: «Кости», «Блуменсдайкский овраг», «Мой друг — убийца», которые публикует в журнале в том же 1882 году.

Первым крупным произведением Конан Дойла был роман "История Джона Смита". Удовлетворение, испытанное им после завершения работы, вскоре уступило место ужасу, ибо единственная рукопись потерялась при пересылке. "До издателей она так и не дошла, — вспоминает Конан Дойл. — Почта бесконечно присылала голубые извещения, в которых сообщалось, что отправление не зарегистрировано и следов рукописи не обнаружено. Разумеется, то была моя лучшая вещь! Разве утраченное произведение может не быть лучшим? Но должен признаться, что потрясение, испытанное мной при исчезновении романа, ничто по сравнению с ужасом, который я ощутил бы, появись он вдруг сейчас, да еще в печати!"

После того как первая проба пера "благополучно затерялась", он засел за работу над новой книгой, которая получила название "Торговый дом Гердлстон". Конан Дойл, которому в ту пору было чуть больше двадцати, ещё не обрел собственного голоса. Он с переменным успехом подражал двум своим литературным кумирам — Диккенсу и Теккерею. И неудивительно, что лучше всего ему удался персонаж по имени Томас Димсдейл, студент медицинского факультета Эдинбургского университета, нанявшийся судовым врачом на торговое судно, идущее в Африку. По признанию самого писателя, "история этого человека казалась мне в ту пору необычайно интересной, но я ни разу не слышал, чтобы она произвела подобное же впечатление на кого-либо ещё".

На эту книгу у Конан Дойла ушло около двух лет. Он и тогда сомневался в её достоинствах, а позже заявил, что "она ничего не стоит". Поэтому вряд ли удивился, когда рукопись стала возвращаться от издателей. В конце концов, она прочно обосновалась в глубине его письменного стола и была забыта на четыре года.

Со временем медицинские дела постепенно пошли на лад — больные оценили талант нового доктора, практика расширилась. В кабинете появился дубовый стол и мягкие кресла.

В один из дней 1885 года Конан Дойл, консультируя одного из больных, Джека Хокинса, познакомился с его сестрой Луизой (или Туи, как её называли) Хокинс. Луизе было 27 лет, Артуру – 26, и они обручились в апреле 1885 года, а 6 августа поженились.

«Этакий буйвол женится на маленькой мышке! Не пройдет и года, он замучает её до смерти», — так сказала пожилая родственница Луизы, приглашённая на церемонию венчания.

И в этом была доля правды. Голова невесты не доставала и до плеча жениха, а её неприметные мелкие черты лица и блёклые волосы действительно невольно наводили на мысли о сереньких мышках. Впрочем, союз оказался счастливым. Они прожили вместе 20 лет, вплоть до смерти Луизы от туберкулёза в 1906 году.

Очередное сочинение Конан Дойла называлось "Запутанная история", и его героями были некто Ормонд Сакер и "сонного вида молодой человек", который именовался то Шериданом Хоупом, то Шеррингфордом Холмсом. Писатель начал работу 8 марта 1886 года, и в апреле, к моменту её окончания, название преобразовалось в "Этюд в багровых тонах", а главные герои — в Шерлока Холмса и доктора Ватсона.

Позднее Конан Дойл часто утверждал, что не помнит, как придумал эти имена. Этот вопрос всегда вызывал оживленные дискуссии среди поклонников Бейкер-стрит.

В Стоунихерсте у Дойла был одноклассник по имени Патрик Шерлок, а имя Уильям Шерлок встречается в горячо любимой им "Истории Англии" Маколея.

Что касается фамилии Холмс, то она почти наверняка обязана своим происхождением Оливеру Венделлу Холмсу, американскому врачу и литератору: в своих ранних очерках Дойл упоминает однажды это имя. Много позже он признался: "В моей жизни не было другого случая, когда бы я так хорошо знал и так преданно любил человека, которого никогда не видел". По воле обстоятельств Оливер Венделл Холмс провел в Британии три месяца в том самом 1886 году, когда был написан "Этюд в багровых тонах", и получил почетную степень в Эдинбургском университете, где в свое время учился Конан Дойл. Несмотря на то, что Дойл никогда не связывал его напрямую с Шерлоком Холмсом, он много раз вспоминал, что американский ученый нередко был для него источником вдохновения: "Этот мягкий, насмешливый философ, который был аристократом, поэтом, учёным, произвел глубочайшее впечатление на мой юношеский ум. Замечательная личность!".

Имя доктора Ватсона также даёт простор для догадок. Среди членов Портсмутского литературного общества, членом которого был и Дойл, числился доктор Джеймс Ватсон; к тому же некий доктор Патрик Хирон Ватсон ассистировал Джозефу Беллу в Эдинбургской королевской больнице. Но стоит ли склоняться в пользу того или другого варианта, коль скоро сам Конан Дойл относился к данному вопросу с откровенным безразличием? Имя – не главное. Важен источник вдохновения, позволивший Конан Дойлу создать своего знаменитого сыщика, а источник этот совершенно ясен. "Я думал о своём старом учителе Джо Белле, — признавался писатель, — о его орлином профиле, его диковинном поведении, о том, как ловко он подмечал любые мелочи. Будь он сыщиком, он несомненно довёл бы эту увлекательную, но неупорядоченную профессию до уровня точной науки".

В письме к Беллу писатель выразился ещё определеннее: "Несомненно, Шерлоком Холмсом я обязан Вам".

Итак, Конан Дойл закончил работу над "Этюдом в багровых тонах" в конце апреля 1886 года. Свертывая рукопись в трубку, чтобы отослать её в "Корнхилл мэгэзин", он и не подозревал, что создал одного из самых ярких литературных героев. Сегодня в Эдинбурге, неподалёку от дома, где родился писатель, стоит памятник Шерлоку Холмсу; изображения знаменитого сыщика украсили серию британских почтовых марок; на стенах станции лондонского метро "Бейкер-стрит", находящейся поблизости от знаменитого дома № 221 Б, изображены сцены из рассказов о Холмсе. Мало кто из читавших рукопись в 1886 году мог предугадать подобную славу.

Однако, хотя образы Шерлока Холмса и доктора Ватсона были выписаны довольно тщательно, молодой писатель ещё не обрёл своего характерного стиля, и издатели не торопились публиковать его произведения. Три издателя ответили автору отказом. В сентябре он в очередной раз свернул рукопись в трубку и послал её в четвёртое по счёту издательство — лондонское "Уорд, Локк и К°". В конце октября пришло письмо, сообщавшее, что повесть хотя и понравилась, но… "Мы не сможем опубликовать её в этом году, — писал редактор, — так как в настоящее время рынок забит дешёвой литературой". Конан Дойлу было предложено подождать до следующего года, а за право публикации издательство обещало заплатить 25 фунтов стерлингов (примерно 43 доллара).

"Предложение было не слишком соблазнительным, — признавался позже Конан Дойл, — даже такой бедняк, как я, сомневался, стоит ли его принять".

Для сомнений причин было достаточно. Гонорар был ничтожный — за другую, более короткую вещь, "Сообщение Хебекука Джефсона", ему только что уплатили больше, да и ждать целый год не хотелось. Он попросил небольшой аванс, но получил отказ на том основании, что "это вызовет непонимание у других авторов". В конце концов он принял эти условия, но позже признавался, что "больше не получил ни пенни от этой фирмы".

Конан Дойл надеялся, что "Уорд, Локк и Ко" выпустит "Этюд в багровых тонах" отдельной книжкой, и тогда, наконец, осуществится его мечта - увидеть своё имя на обложке. Однако, повесть вышла в ноябре 1887 года в рождественском сборнике рассказов и очерков. Сборник был распродан за две недели, что скорее объяснялось известностью издательства, нежели триумфом "Этюда в багровых тонах". Сама вещь не вызвала особого энтузиазма, хотя собрала достаточное количество хвалебных рецензий, чтобы выйти на следующий год отдельной книжкой. Снабжённое соответствующей рекламой, новое издание включало в себя шесть рисунков, принадлежавших перу отца Конан Дойла. Неизвестно, сам ли Конан Дойл предложил в качестве иллюстратора отца или издатели пожелали ввести такое новшество, как сотрудничество отца и сына. Чарлз Дойл работал над заказом в лечебном заведении Эдинбурга, и иллюстрации получились удивительно неэмоциональными и неинтересными.

К тому времени, когда "Этюд в багровых тонах" вышел отдельным изданием, внимание Конан Дойла уже переключилось на совсем другие вещи. За долгое время ожидания у него появилось немало иных замыслов: он писал исторический роман «Мики Кларк».

Действие "Мики Кларка" разворачивается в конце XVII века. Это - история жизни английских пуритан, фоном которой послужили восстание герцога Монмутского и неудачная попытка Якова Шотландского захватить трон Якова II. Работая над романом, Конан Дойл приобрёл привычку, которой он никогда потом не изменял, - несколько месяцев тратить на изучение эпохи, чтобы можно было точно и подробно описывать разнообразные детали.

Хотя действие "Мики Кларка" то и дело прерывается затянутыми описаниями, роман отличают все те достоинства, которые были присущи и последующим историческим романам Конан Дойла: ясный голос повествователя, впечатляющие сцены сражений, яркий колорит эпохи.

"Дописав в начале 1888 года роман, я был преисполнен великих надежд, — вспоминал писатель, — и вот рукопись отправилась в странствие". Ему пришлось ещё раз убедиться в том, что издатели не спешат поддаваться его чарам. Редактор "Корнхилл мэгэзин" спрашивал, чего ради он тратит время и талант на исторические романы. По мнению "Бентли и К", "роману недостаёт самого важного качества литературного произведения — увлекательности". Некоторые другие издательства вынесли не менее удручающий приговор.

Тогда Конан Дойл послал рукопись в издательство "Лонгменз", где она привлекла внимание издателей, и в феврале "Мики Кларк" вышел отдельной книгой. Именно этот роман, а не вышедший годом раньше "Этюд в багровых тонах", Конан Дойл считал своим серьёзным литературным дебютом.

В первый же год роман был переиздан трижды.

Вместе с его выходом в свет родился и главный внутренний конфликт писателя. С одной стороны, существовал Шерлок Холмс, герой "другой и более непритязательной" литературы, до уровня которой Конан Дойл позволял себе время от времени опускаться, чтобы свести концы с концами. С другой — были написаны исторические романы, пьесы, стихи и другие произведения, благодаря которым он надеялся занять достойное место в литературном пантеоне. Когда через несколько лет его попросили написать предисловие к очередному переизданию "Этюда в багровых тонах", он заявил, что "такой примитивный жанр, как детектив, вряд ли заслуживает чести иметь предисловие". Что же касается "Мики Кларка", то этот роман он, напротив, высоко ценил.

В то время Конан Дойл не намеревался развивать дальше тему Холмса. Он наслаждался "безоблачным счастьем и чисто семейными интересами, которые возникают у человека, когда он впервые становится хозяином в собственном доме". На врачебную практику вполне можно было рассчитывать, литературная деятельность стала наконец приносить успех, и Конан Дойл с удовольствием предавался радостям жизни. В частности, он так энергично участвовал в спортивных состязаниях, что ломал себе то рёбра, то пальцы. Не имевший собственного выезда молодой доктор разъезжал по городу на тяжёлом трёхколесном велосипеде с огромными колёсами.

Когда 28 января 1889 года Луиза родила их первого ребёнка — дочь Мэри, Конан Дойл почувствовал вполне естественное удовлетворение тем, как складывается его жизнь. "Она кругленькая и пухленькая, у неё голубые глазки, ножки с перевязочками и упитанное тельце», — написал он матери.

Говоря о раннем периоде своей литературной карьеры, Конан Дойл не любил упоминать короткую повесть под названием "Тайна Клумбер-Холла", вышедшую из печати незадолго до "Мики Кларка" и вскоре основательно забытую. Эта странная, путаная история повествует о трёх буддийских монахах, которые воскресли из мёртвых, чтобы отомстить некоему английскому офицеру, за несколько лет до того совершившему преступление. Почти в каждой главе мы сталкиваемся с невероятными проявлениями паранормальных явлений.

С годами интерес Конан Дойла к миру духов, усилившись, стал притчей во языцех, критики неустанно подчёркивали несоответствие между взглядами писателя и здравым смыслом и логикой Шерлока Холмса. Тогда, как и сейчас, преобладала точка зрения, что к концу жизни у Конан Дойла произошло нечто вроде размягчения мозгов. На самом деле, о странных, напряжённых отношениях между материальным миром и миром духов Конан Дойл писал всегда — на всех стадиях творчества. "Тайна Клумбер-Холла" явно свидетельствует о том, что молодой писатель уже в ту пору сомневался в мудрости науки. От всего этого до спиритических сеансов оставался всего один шаг, но он был сделан несколько позже.

Ещё один интересный вопрос – это взаимоотношения писателя с наркотиками. Был ли Шерлок Холмс наркоманом? А если был, то в какой степени это определяется личным опытом писателя?

О Шерлоке Холмсе и его семипроцентном водном растворе кокаина написано много. Бернард Шоу, к примеру, в частной беседе презрительно отозвался о сыщике как о "наркомане, в котором нет ничего хорошего".

В нескольких ранних рассказах Конан Дойл даёт понять, что Холмсу нужна искусственная стимуляция для того, чтобы бороться "с унылым, однообразным течением жизни". Его создатель, однако, никогда не допускал, чтобы у героя образовалась настоящая зависимость от наркотиков: Холмс легко обходится без кокаина, когда погружается в решение очередной увлекательной загадки. Но едва дело оказывается закрыто, Холмс опять хватается за наркотики.

В то время кокаин был предметом пристального внимания медиков. Обычно его использовали для анестезии, однако рекомендовали и как "стимулирующее". Препарат и его производные легко было купить, не нарушая закона, он продавался в виде таблеток, микстур и полосканий. Таким образом, современникам Конан Дойла кокаин не казался столь же опасным и порочным, как нам.

Остаётся неясным, применял ли кокаин сам Конан Дойл. Известно, что он был не прочь поэкспериментировать — проверить на себе действие того или иного лекарства. Каким бы безрассудным ни казалось подобное экспериментирование, в те времена в нём не было ничего экстраординарного. Но долгая жизнь и могучее здоровье писателя косвенно свидетельствуют о том, что сам он вряд ли прибегал к кокаину — даже из любопытства.

Тогда с какой стати он заставил своего героя употреблять кокаин? Современному читателю неприятно даже представлять себе, как Шерлок Холмс вкалывает себе наркотик. Однако, создавая его образ, Конан Дойл надеялся поднять криминальную науку до уровня искусства. Для этого ему был нужен скорее сыщик-художник, чем сыщик-полицейский. Холмс был не чужд эстетизма. И вполне соответствовал типу богемной артистической натуры, эксцентричной и склонной к предосудительным слабостям, вроде кокаина.

В августе 1889 года Конан Дойл получил приглашение в Лондон на литературную встречу: главный редактор ежемесячника "Липпинкотт" Джозеф Маршалл Стоддарт специально приехал в Лондон из США, чтобы договориться о британской версии этого журнала. В Лондоне он надеялся заказать ряд произведений самым известным молодым английским писателям. В это время произведения Конан Дойла пользовались большей популярностью в Америке, чем в Англии, потому что там не было закона о защите авторских прав. Целый ряд рассказов Конан Дойла был опубликован в пиратских изданиях.

В тот вечер в гостях у Стоддарта были ещё два человека: Патрик Джил, бывший издатель и депутат парламента, и Оскар Уайльд.

Трудно представить себе двух столь разных людей, как Оскар Уайльд и Конан Дойл. Пышущий здоровьем, дружелюбный провинциальный доктор отличался серьёзностью и прямотой. Меланхоличный и томный Уайльд являл собой полную противоположность ему. Их литературные взгляды также не совпадали. Конан Дойл ценил историческую правду и гордился ясностью и простотой своего стиля, Уайльд же стоял во главе эстетизма, развивавшегося под лозунгом "искусство для искусства". Тем не менее, они прекрасно поладили. "Для меня это был воистину золотой вечер, — вспоминал Конан Дойл. — Его разговор оставил в моей душе неизгладимое впечатление. Он далеко превосходил всех нас, но умел показать, что ему интересно всё, что мы могли произнести".

Встреча закончилась тем, что оба писателя согласились написать для журнала "Липпинкотт" по небольшой повести. Конан Дойл справился с этой задачей за два месяца. Стоддарт требовал "пикантного заголовка", и Конан Дойл в конце концов остановился на названии "Знак четырёх".

"Знак четырёх" вышел в "Липпинкотте" одновременно по обе стороны Атлантики — в феврале 1890 года. Отзывы рецензентов были исключительно благоприятными. Конан Дойл полностью оправдал и доверие Стоддарта, и расходы на издание, включив в сюжет тайну запертой комнаты, похищенное сокровище, любовное увлечение доктора Ватсона, злобного карлика с трубкой для выдувания отравленных стрел-колючек и — в качестве кульминации — погоню на полицейском катере по Темзе.

Оскар Уайльд тоже не подвел Стоддарта: он написал для "Липпинкотта" один из лучших романов XIX века — "Портрет Дориана Грея".

Едва работа над "Знаком четырёх" осталась позади, Конан Дойл вернулся к замыслу, над которым трудился уже год. Заказ Стоддарта отвлёк его от нового исторического романа, который, как он надеялся, будет "ещё более смелым и вызывающим", чем "Мики Кларк". Это был роман "Белый отряд", основанный на легендах о доблестных и благочестивых рыцарях и героических подвигах английского дворянства, так занимавших его в детстве.

"В течение двух лет я изучал жизнь Англии XIV века и время правления Эдуарда III, когда страна достигла расцвета, — рассказывал потом писатель журналистам. — Об этом времени почти ничего нет в художественной литературе, мне приходилось то и дело сверяться с первоисточниками… Помню, когда написал последнюю строчку, я воскликнул: ‘Я никогда не создам ничего лучше!’ — и метнул перепачканное чернилами перо в стену, обитую бледно-зелёными обоями цвета утиных яиц. Чёрное пятно потом долго красовалось на этом месте".

Первое издание "Белого отряда" разошлось огромным тиражом; успех означал, что автора пора причислить к "серьёзным" английским писателям. По мнению одного рецензента, "этот роман — не только волнующее описание нашего славного прошлого, но и захватывающая приключенческая история; Конан Дойлу удалось прекрасно уравновесить эти два начала".

При жизни писателя роман переиздавался более пятидесяти раз и был включён в списки обязательной литературы для школьников.

До сих пор Конан Дойл вкладывал почти все силы в создание романов — отдельные рассказы, которые он писал с самой юности, по-прежнему мало способствовали продвижению его писательской карьеры. Но, приглядевшись к издательскому рынку, он понял, что пора изменить направление усилий. Ему пришло в голову, что следует написать серию рассказов об одном и том же герое. Это давало преимущество перед традиционным романом, потому что интерес читателя, даже если он пропускал один или два выпуска, не ослабевал. "Подыскивая себе главного героя, — вспоминал писатель, — я почувствовал, что Шерлок Холмс, которого я уже вывел в двух маленьких книжках, вполне подходит для такой серии рассказов".

Важность подобного решения невозможно переоценить. Конан Дойл не просто придумал удачный маркетинговый ход — он нашёл наилучший способ раскрытия собственного таланта. Чтобы осуществить это начинание, нужно было найти журнал, который заинтересовался бы подобной идеей. Когда Конан Дойл взялся за серию рассказов о Шерлоке Холмсе, самым новым из них был "Стрэнд", первый номер которого вышел в январе того же года под редакцией Герберта Гринхофа Смита.

Незадолго до этого, дабы избавиться от "отвратительной необходимости заключать сделки", Конан Дойл нанял в качестве своего представителя А. П. Уотта, которому, как говорят, мы обязаны термином "литературный агент", и который оказался весьма опытным и ловким посредником. В апреле 1891-гo года он получил от Конан Дойла первые рассказы холмсовской серии и предложил два из них Гринхофу Смиту в "Стрэнд". Спустя годы Смит часто вспоминал о дне, когда у него на столе оказались эти истории. "Какая божественная находка для редактора, вынужденного продираться, как ошалелый, сквозь кипы самых невозможных сочинений! Изобретательный сюжет, прозрачная ясность стиля, совершенное искусство рассказчика! А что за почерк — твёрдый, свидетельствующий о характере автора, чёткий, как печать".

Первым вышел "Скандал в Богемии", возможно, самый удачный из всех рассказов о Шерлоке Холмсе. Хотя сюжет напоминает "Похищенное письмо" Эдгара По, история привлекает живостью стиля, занимательностью сюжета и лёгким юмором, свойственным Конан Дойлу. Холмс распутывает дело, проявляя невероятную изощрённость ума, однако главное тут не столько перипетии сюжета, сколько замечательное описание мисс Адлер — "известной авантюристки", которой в конце концов удаётся перехитрить Холмса. Его так поражает подобный исход дела, что вместо платы за услуги он просит фотографию мисс Адлер. "Холмс вечно подтрунивал над женским умом, — пишет в заключение Ватсон, — но за последнее время я не слышал его шуток на этот счёт. И когда он вдруг заговаривает об Ирен Адлер или о её фотографии, то неизменно произносит почётный титул: "Та Женщина"".

Может показаться странным, что Конан Дойл начал серию рассказов подобным образом, да ещё и позволил женщине одержать верх над знаменитым сыщиком. Следует отметить, что подобные героини были малотипичны для поздней викторианской прозы. Сочтя, что сюжет рассказа – слегка замаскированный намёк на реальные события, многие стали искать прототип таинственной Ирен Адлер и её незадачливого обожателя. Одной из претенденток стала певица Людмила Хубель, чьи отношения с эрцгерцогом Тосканским Иоанном-Сальватором, племянником императора Франца-Иосифа, давали повод для многочисленных сплетен. Другие склонялись к кандидатуре Лолы Монтес, бывшей любовницы Людвига I Баварского. Третьи сочли, что источник событий нужно искать поближе, и усмотрели параллель в связи принца Уэльского с актрисой Лили Лэнгтри.

Через четыре месяца после того, как журнал стал печатать рассказы, Гринхоф Смит попросил Конан Дойла написать ещё шесть. Писатель, у которого и в мыслях не было продолжать серию, поначалу отказался. ""Стрэнд" просто умоляет меня продолжить Шерлока Холмса, — написал он матери. — Я только что ответил им, что готов пересмотреть свой отказ, если мне предложат по пятьдесят фунтов за вещь независимо от её длины" (то есть, примерно по 85 долларов). Смит не колеблясь согласился, но настоял на том, чтобы новая партия появилась в кратчайшие сроки. В течение последующих сорока лет подобные переговоры повторялись не раз, а имя Конан Дойла приобрело такой вес, что тираж "Стрэнда" в течение нескольких лет вырос до 100 тысяч в месяц.

Уступив просьбе Смита, Конан Дойл написал ещё пять рассказов, причём всего за несколько недель: "Палец инженера", "Знатный холостяк", "Голубой карбункул", "Берилловая диадема" и — лучший из всех — "Пёстрая лента" — классическая история преступления, совершённого за закрытыми дверями.

В конце 1891 года Конан Дойл написал матери, что у него готовы ещё пять-шесть новых рассказов, и он намерен завершить весь цикл самым впечатляющим приключением Шерлока Холмса: "Я собираюсь убить Холмса в шестом рассказе и навсегда с ним покончить. Он отвлекает меня от более важных вещей". Мэри Дойл пришла в ужас. Тронутый мольбами матери, Конан Дойл согласился отсрочить казнь.

После того, как последний рассказ был напечатан в июньском номере "Стрэнда" за 1892 год, первая дюжина рассказов о Холмсе была издана отдельной книгой под названием "Приключения Шерлока Холмса". Дойл обратился к своему учителю Джозефу Беллу за разрешением посвятить сборник ему. "Я убеждён, — писал он, — что ничьё другое имя не имеет большего права на это место, чем ваше".

Теперь медицинская деятельность Конан Дойла окончательно застопорилась, зато литературная пошла в гору: Шерлок Холмс превратил его в знаменитость, а "Белый отряд" принес уважение британской литературной элиты. Отовсюду дождём посыпались деньги, особенно из США, наконец подписавших закон об охране авторских прав. Ещё одно радостное событие 1892 года – рождение долгожданного сына Кингсли. С чувством радости и облегчения Конан Дойл принял решение навсегда оставить медицину и полностью посвятить себя литературе.

Первая серия рассказов о Шерлоке Холмсе ещё печаталась в "Стрэнде", когда Конан Дойл принялся за "дело, которое, разумеется, принесёт меньше доходов, но с точки зрения литературы является более значительным". Он, конечно же, имел в виду новый исторический роман, с помощью которого надеялся настолько увлечь читателей, чтобы заставить их позабыть очарование более низкого детективного жанра. В феврале 1892 года он закончил роман "Изгнанники: История двух континентов", где речь идет о гонениях французских гугенотов и об их бегстве в Северную Америку в XVII веке. Роман печатался с продолжениями в "Стрэнде", а на следующий год вышел в виде трёхтомника и дома, и в Америке. Но читатели не проявили к роману особого интереса. "Изгнанники" неплохо продавались и переводились на другие языки, но до успеха Шерлока Холмса им было далеко.

Едва закончив этот роман — прошло всего два месяца, — Конан Дойл по заказу издательского дома "Эрроусмит" взялся за очередной исторический роман - "Великая тень" - о битве при Ватерлоо. Эпоха Наполеона с детства занимала Конан Дойла, который всю жизнь в разных сочинениях использовал свои обширные знания по истории этого периода. Однако, несмотря на его воодушевление, "Великая тень" обернулась новым разочарованием. При всём великолепии батальных сцен, роману не хватало динамизма "Белого отряда". Впоследствии писатель нашел лучшее применение этому материалу и написал цикл повестей и рассказов о бригадире Жераре.

Завершая этот необычайно плодотворный период своей жизни, Конан Дойл написал ещё одну книгу — "Приключения в загородном доме" - неожиданную для него семейную повесть.

"Приключения в загородном доме", "Изгнанники" и "Великая тень" ознаменовали возвращение Конан Дойла к "более достойным вещам", от которых его отвлекал Шерлок Холмс, однако шумное восхищение публики великим сыщиком не угасало. Во время работы над "Изгнанниками" Гринхоф Смит обратился к нему с просьбой сочинить ещё одну серию рассказов о Холмсе. Конан Дойл колебался, но не потому, что не любил героя, а потому, что знал, как нелегко ему будет придумать подходящие сюжеты.

И он поставил очередное условие: он напишет ещё дюжину рассказов, если "Стрэнд" заплатит за новый цикл тысячу фунтов (1700 долларов). Это была неслыханная сумма, и, похоже, писатель был бы очень доволен, если бы это смутило Смита. Но "Стрэнд" опять, не торгуясь, согласился, и Конан Дойл стал работать над рассказами, составившими впоследствии сборник "Записки о Шерлоке Холмсе".

Видимо, писатель понимал, что от Холмса ему так легко не отделаться. "Я получаю множество писем, где речь идет о Шерлоке Холмсе, — говорил Конан Дойл в интервью. — Пишут школьники, пишут коммивояжёры, которые обычно много читают в дороге. Иногда приходят письма от юристов, которые указывают мне на ошибки. В одном письме меня просят прислать фотографии Холмса в разные периоды жизни". Часто просили автограф, но в основном — Шерлока Холмса, а не автора. Случалось, что "из озорства" Конан Дойл отвечал открыткой, в которой с сожалением сообщал, что в настоящее время с сыщиком невозможно связаться, и подписывался: "Доктор Джон Ватсон".

"Я и в самом деле работал очень много", — говорил Конан Дойл о тех плодотворных годах, однако ему так и не удалось отвратить читателей от Бейкер-стрит. "Публика по-прежнему требовала рассказов о Шерлоке Холмсе, и я время от времени старался их поставлять… Наконец, выпустив уже две серии рассказов, я почувствовал, что мне грозит опасность писать через силу и что мои рассказы начнут полностью отождествлять с тем, что сам я считал более низким уровнем литературных достижений. Поэтому в знак своей решимости я вознамерился лишить жизни моего героя".

Это решение созрело уже давно, и только чековая книжка Гринхофа Смита и увещевания матери продлили дни сыщика до конца второго цикла рассказов. Однако, дописывая его, Конан Дойл вновь пришёл к мысли, что Холмсу пора расстаться с жизнью.

Он обсуждал это с друзьями и коллегами-писателями — все его отговаривали. Но Дойл решился. Оставалось лишь выбрать достаточно впечатляющую причину смерти. Подходящий момент пришёл ему в голову год спустя — во время путешествия по Швейцарии в 1893 году. Познакомившись в пути с двумя английскими духовными лицами - Сайласом К. Хокингом и Эдвардом Ф. Бенсоном, Конан Дойл и его попутчики наняли проводника и совершили восхождение на Финделенский ледник. Когда добрались до вершины, разговор коснулся Шерлока Холмса. "Дойл честно признался, что устал от собственного творения, — вспоминает Хокинг в своих мемуарах. — И добавил: ‘Я хочу прикончить его, пока он не прикончил меня’". Они попытались переубедить его. Видя, что собеседник непоколебим, Хокинг поинтересовался, каким образом он собирается избавиться от сыщика. Тот ответил, что пока не знает. "В эту минуту мы подошли к широкому провалу, — продолжает Хокинг, — и некоторое время стояли на краю, заглядывая в зелёно-голубую глубь. ‘Раз уж вы решили расправиться с Холмсом, — сказал я, — почему бы не привезти его в Швейцарию и не столкнуть в пропасть? Хотя бы сэкономите на похоронах’". Похоже, эта мысль развеселила Конан Дойла. Он искренне рассмеялся и сказал: "А что? Неплохая идея!"
Должно быть, эта мысль засела у него в голове. И на следующей остановке в Майрингене он отправился посмотреть Рейхенбахский водопад. Там он решил, что это место "достойно стать могилой бедному Шерлоку, пусть даже я похороню вместе с ним свой банковский счёт". Выбрав сценическую площадку, он взялся за перо и стал работать над "Последним делом Холмса". Оставалось только придумать, как именно столкнуть Холмса в пропасть. И автор создал одного из самых запоминающихся злодеев – ужасного профессора Мориарти. В конце рассказа оба — "самый опасный и самый талантливый преступник в Европе" и самый выдающийся защитник закона — бросаются навстречу смерти в Рейхенбахский водопад. Совершив задуманное, Конан Дойл записал в дневнике: "Убил Холмса".

"Последнее дело Холмса" появилось в "Стрэнде" в 1893 году. Новость о смерти Холмса быстро разнеслась по всему миру. В редакции "Стрэнда" напряжённо ожидали последствий. Опасения Смита перешли в настоящую панику, когда 20 000 человек отказались от дальнейшей подписки. Всего полтора года прошло со времени появления "Скандала в Богемии", а судьба журнала уже во многом зависела от жизни и смерти Шерлока Холмса.

Никто — и менее всех Конан Дойл — не ожидал, что смерть Холмса произведёт такой эффект. Некоторые лондонцы надели траурные повязки. О кончине сыщика говорили как на могиле государственного деятеля.

Почитатели Холмса, однако, цеплялись за один непреложный факт: доктор Ватсон не видел своими глазами, как умер Шерлок Холмс: его отвлекли в решающий момент, потому что некая английская леди, страдавшая чахоткой в последней стадии, нуждалась в его помощи. Таким образом, оставалась надежда на чудо.

Для Конан Дойла же напряжение последних лет стало сказываться на психическом состоянии: у него начались приступы меланхолии и вспышки раздражительности, появилась бессонница. Он жаловался матери, что его нервы на пределе. За всем этим он, неплохой врач, не заметил у собственной любимой жены быстро прогрессирующую форму туберкулёза. Её диагноз подействовал на него как удар тока: он немедленно отказался от бурной деятельности и всю свою энергию посвятил борьбе с болезнью жены. Врачи говорили, что Луиза проживёт всего несколько месяцев. Но она прожила еще тринадцать лет, во многом благодаря неутомимой заботе мужа.

Едва её состояние несколько улучшилось, Конан Дойла постиг ещё один удар: из Шотландии пришло известие о том, что 10 октября в Крайтонской королевской больнице скончался его отец. Здоровье Чарлза Дойла ухудшалось год от года из-за непомерного употребления алкоголя. Он умер одиноким и отчаявшимся, скучая по семье и считая, что его неизвестно почему заточили в психиатрическую лечебницу. Юношеская непримиримость со временем сменилась у Конан Дойла более мягким отношением к отцу, и впоследствии он приложил немало усилий к тому, чтобы восстановить репутацию Чарлза Дойла как художника. "Мой отец был по сути великим непризнанным гением", — сказал он в интервью 1905 года.

В марте 1901 года Конан Дойл написал своему издателю Гринхофу Смиту: "Я задумал настоящий роман ужасов для ‘Стрэнда’. Там много неожиданных поворотов, и его легко будет разделить на части — достаточно длинные, чтобы публиковать отдельными выпусками. Но есть одно условие: писать его я буду вместе с другом — Флетчером Робинсоном, чьё имя должно стоять рядом с моим. Обещаю, что разрабатывать сюжет буду сам и стиль тоже будет мой, без длиннот и чужеродных вкраплений, раз так больше нравится Вашим читателям. Но он подсказал мне основную идею и место действия, поэтому его имя должно быть упомянуто. Я хотел бы получить, как обычно, 50 фунтов за 1000 слов и предоставить Вам права — если Вы возьметесь за это".

Сотрудничество Конан Дойла с Бертрамом Флетчером Робинсоном началось, когда тому было всего 28 лет. Робинсон работал военным корреспондентом в Южной Африке, и познакомились с Конан Дойлом они именно там, во время англо-бурской войны (Конан Дойл принял участие в войне в качестве военного врача). В марте 1901 года друзья отправились на север Норфолка поиграть в гольф. Робинсон развлекал Конан Дойла тамошними легендами – прежде всего об огромной собаке-призраке. Образ собаки заставил Конан Дойла схватиться за перо. Писатель почувствовал, что в этой истории скрыты большие возможности и решил сочинить вместе с Робинсоном «небольшую книжечку» под названием «Собака Баскервилей».

Они с Робинсоном жили то в доме Робинсона, то в гостинице, расположенной возле знаменитой Дартмурской тюрьмы. "Неделя, которую я провел с Дойлом в Дартмуре, — написал Робинсон несколько лет спустя, — была самым захватывающим временем моей жизни. Дартмур — огромная пустыня, сплошные болота и скалы — поразил наше воображение. Он с удовольствием слушал мои рассказы о собаках-призраках, всадниках без головы и демонах, притаившихся в пещерах, — то были легенды, на которых я был вскормлен, ибо мой дом стоит на краю этой трясины".

Постепенно сюжет принимал всё более ясные очертания. "Мистер Дойл пробыл здесь восемь суток, — вспоминал кучер Робинсона. — Я возил его и Берти по болотам". Следует заметить, что кучера звали Гарри Баскервиль, и он полагал, что в названии романа фигурирует его имя. Но это сомнительно, ведь Конан Дойл упомянул заглавие книги раньше — в письме к матери, написанном ещё до поездки в Дартмур.

В течение многих лет, да и до сих пор ведутся яростные споры о мере участия Робинсона в написании повести. Принадлежит ли ему только замысел, как сообщил Конан Дойл Гринхофу Смиту, или он сыграл более важную, но недооценённую роль? Кучер Робинсона Гарри Баскервиль утверждал, что много раз видел, как друзья "вместе писали, разговаривали". Но если даже не вполне ясно, кто из них двоих больше сделал на первых порах, шаг, который вскоре предпринял Конан Дойл, даёт окончательный ответ на вопрос об авторстве. В первоначальном варианте "Собаки Баскервилей" нет Шерлока Холмса, но Конан Дойл быстро понял, что без сильной фигуры главного героя сюжет рассыпается. Говорят, он воскликнул: "Зачем мне изобретать что-то новое? Ведь у меня уже есть Холмс!" Это было странное решение, ведь сыщик погиб почти восемь лет назад, и Конан Дойл не раз заявлял, что не позволит ему воскреснуть. И писатель вышел из положения довольно просто. Он дал понять, что сыщик по-прежнему мёртв, а "Собака Баскервилей" — ещё одна неопубликованная история из старой жестяной коробки доктора Ватсона - из тех, что разыгрались до роковой встречи сыщика с профессором Мориарти.

Первый выпуск повести был опубликован в августовском номере "Стрэнда" за 1901 год. У дверей редакции с утра выстроилась длинная очередь нетерпеливых читателей. К восторгу Гринхофа Смита, тираж журнала вырос на тридцать тысяч.

После публикации в "Стрэнде" "Собака Баскервилей" вышла отдельной книгой и стала бестселлером из бестселлеров.
Вскоре писатель получил предложение, от которого нелегко было отказаться. Американский журнал "Кольерс уикли" предлагал Конан Дойлу 25 000 долларов за шесть новых рассказов о Шерлоке Холмсе, 30 000 — если их будет восемь, и 45 000 — если тринадцать. Гринхоф Смит же предлагал уже не 50, а 100 фунтов за 1000 слов. Даже по сегодняшним меркам это значительная сумма, тогда же она была баснословной. Смирившись с неизбежным, Конан Дойл послал лаконичный ответ: "Согласен."

Теперь ему нужно было решить непростую задачу: как вытащить Шерлока Холмса из могилы? В "Пустом доме" он справился с делом чрезвычайно элегантно. Мы узнаём, что Холмс, "немного знакомый с приёмами японской борьбы баритсу", сумел благодаря этому вывернуться из объятий профессора Мориарти и избежать падения в пропасть. Не желая оставлять следов, он взобрался вверх по голому утёсу и заставил весь мир поверить в собственную гибель, чтобы таким образом избежать мести со стороны приспешников Мориарти.

Когда Холмс и Ватсон вновь поселились в апартаментах на Бейкер-стрит, стало ясно, что произошла важная перемена. Холмса не было всего два года, но для автора, как и для всех людей на свете, миновал век XIX и начался XX. Сыщик же остался в прошлом, он больше не был смело глядящим в будущее современником, как думалось читателям в ту пору, когда он впервые завоевал их сердца.

4 июля 1906 года от туберкулёза скончалась жена Дойла Луиза. Для Конан Дойла начались долгие тоскливые "дни тьмы", а проще говоря – жестокая депрессия. Конан Дойл был очень предан своей жене, не изменял ей в течении совместной жизни ни разу. Однако, была и в его жизни тайна. Ещё при жизни Луизы, в 1897 году, он влюбился в Джин Леки, дочь богатых шотландцев из древнего рода, восходящего своими корнями к знаменитому Роб Рою.

Ей было тогда двадцать четыре года, она была поразительно красивой женщиной, с белокурыми волосами и яркими зелёными глазами. Она училась пению в Дрездене и обладала чудесным меццо-сопрано. Она была интеллектуальна и спортивна. Единственное препятствие, которое сдержало тогда Дойла от любовной интриги — это состояние здоровья его супруги. На удивление, Джин оказалась умной женщиной и не требовала того, что противоречило его рыцарскому воспитанию, но, тем не менее, Дойл знакомится с родителями Джин, а её, в свою очередь, знакомит со своей матерью, которая приглашает погостить Джин у себя. Та соглашается и живёт несколько дней со своим братом у матери Артура. Между ними складываются тёплые отношения — Джин была принята матерью Дойла, а стала его женой лишь спустя 10 лет, только после смерти Туи.

18 сентября 1907 года Конан Дойл в узком семейном кругу сочетался браком с Джин Леки. Службу венчания провёл его зять — преподобный Сирил Эйнджел, шафером был брат Иннес. После свадебного путешествия по Средиземному морю у молодожёнов началась новая жизнь. Джин хотела начать всё заново, поэтому было решено переехать. Конан Дойл купил новый дом, называвшийся Уиндлшемом, на окраине сассекского городка Кроуборо. С двумя детьми Дойла они перебираются в новый дом. В Уиндлшеме Конан Дойл прожил всю оставшуюся жизнь. А поскольку отсюда до Лондона было не так уж и близко, он снял для профессиональных и светских нужд квартиру в столице. Он снова упивался жизнью молодожёна. Его литературная производительность в первые годы жизни в Уиндлшеме сильно упала — отвлекали садоводческие обязанности, которые он делил с Джин, не говоря уже о гольфе и других спортивных занятиях. Кроме того, рождение сыновей — Дэниса Перси Стюарта (1909) и Адриана Малколма (1910) и дочери Джин (1912) — тоже отвлекло его от серьёзной литературы.

После второй женитьбы литературная работа Конан Дойла приняла новое направление. Он принялся сочинять нового бесстрашного героя, которого вновь взял из своего студенческого прошлого. На этот раз Конан Дойл использовал свои воспоминания о профессоре физиологии Эдинбургского университета Уильяме Резерфорде. "Вид его нас зачаровывал и ужасал, — описывал Конан Дойл своего старого профессора. — Бывало, он начинал лекцию ещё до того, как входил в аудиторию, и мы слышали произнесённую его раскатистым басом фразу: ‘На внутренней стороне вен имеются клапаны’, — в то время как за кафедрой ещё никого не было".

Новый герой был задуман как человек блестящий и чрезвычайно эксцентричный, а приключения его должен был описывать верный спутник — поскромнее интеллектом, но преданный безоглядно. Создавая профессора Джорджа Эдварда Челленджера, Конан Дойл надеялся вылепить соперника Холмса, способного поспорить с ним за любовь читателей. От Резерфорда Челленджер получил самое характерное в своём облике: "ассирийскую" бороду, громогласный бас, квадратную фигуру. Внешне он - полная противоположность Шерлоку Холмсу, что, вероятно, отвечало замыслу автора.

Вскоре появилась приключенческая книга "Затерянный мир", которая наряду с "Собакой Баскервилей" и "Бригадиром Жераром" принадлежит к числу самых увлекательных сочинений Конан Дойла.
"Затерянный мир" многим обязан Жюлю Верну, Герберту Уэллсу и Дэниэлю Дефо, что не раз отмечали критики, но своими главными достоинствами книга всё же обязана исключительно автору. Дойлу не могло даже прийти в голову, что он пишет научную фантастику, хотя бы потому, что такого термина ещё не существовало, но сегодня мы вправе утверждать, что "Затерянный мир" — ранний шедевр этого жанра.

"Затерянный мир" печатался выпусками в "Стрэнде", а затем под дружные восторги критики вышел отдельной книгой в октябре 1912 года. С первых же страниц романа чувствуется благосклонность, даже пристрастие автора к Челленджеру, что резко контрастирует с его отношением к Холмсу. Для рекламы "Затерянного мира" он даже согласился сфотографироваться в образе Челленджера — в дорожном костюме, в парике и с длинной чёрной бородой.

Конан Дойл, с его проницательностью и интересом к политическим событиям, как никто другой чувствовал приближение войны. Поняв, что война вот-вот разразится, он направил своё внимание на повышение боеготовности Великобритании. Еще в 1906 году он послал в "Таймс" письмо с предложением организовать из английских автомобилистов отряд быстрого реагирования, готовый по сигналу доставлять на побережье местных стрелков. Он тщательно изучал немецкую военную литературу, в особенности труды генерала фон Бернхарди, чья книга "Германия и будущая война" своим захватническим духом встревожила его не на шутку. На неё Конан Дойл отозвался большой статьёй "Англия и будущая война", где описал новые действенные способы ведения войны. "Новые факторы — это подводные корабли и аэропланы", — писал он, с сожалением отмечая, что в своё время им не было уделено необходимого внимания. Торговые суда, как и боевые, пострадают в ходе подводной атаки, пишет он дальше, переходя к угрозе голода, перед которой окажется Британия, отрезанная от источников продовольствия. Тут единственное спасение, как это видится Конан Дойлу, — строительство туннеля под проливом Ла-Манш. В мирное время канал будет способствовать росту туризма, а во время войны обеспечит свободную переброску военных частей и снаряжения из Англии на континент и снимет угрозу полной блокады.

Что касается идеи строительства туннеля, Конан Дойл вовсе не претендовал на первенство, но он был первым, кто использовал всё своё влияние, чтобы привлечь к этому внимание общества. Завязалась оживлённая дискуссия в прессе, многие спрашивали: что будет, если противник завладеет туннелем? Конан Дойл отвечал, что захватчикам придётся удерживать оба выхода одновременно, "а это, на мой взгляд, практически невозможно". А что, спрашивали другие корреспонденты, если Британия окажется в состоянии войны с Францией? Конан Дойл заметил, что в таком случае вход в туннель можно заблокировать. Дебаты продолжались, и он всё больше досадовал, что время идёт, а ничего не делается.

"Опасность!" — наверное, лучшее пропагандистское произведение Конан Дойла. Его подробные описания подводных лодок и их оснащения не только предвосхищают современные военные триллеры, но и показывают, как глубоко он изучил техническую литературу. Об изяществе изложения Конан Дойл в этом рассказе не особенно беспокоился. Его цель была, как он сам потом объяснял, не развлекать, а привлечь внимание к серьёзной опасности, угрожающей стране.

Но Конан Дойл не захотел удовлетвориться только пропагандистской деятельностью. Он во что бы то ни стало хотел исполнить свой патриотический долг, как это было и раньше, в начале Бурской войны. Он считал, что если он теперь, в таком возрасте (а ему уже исполнилось 55 лет), пойдёт в армию, другие тоже последуют его примеру.

Отказ из военного министерства был для него ударом. Он с растущей обидой смотрел, как все молодые мужчины из его родни один за другим уходят на фронт.

Не получив разрешения пойти на войну, Конан Дойл нашёл другие способы добиться, чтобы его голос был услышан. Он первым получил право формирования добровольческих отрядов.

В 1917 году, когда из-за тяжёлых потерь страну охватило уныние, Конан Дойл дал своим переживавшим осаду читателям то, чего они больше всего от него хотели. На обложке сентябрьского номера "Стрэнда" появилась надпись: "Шерлок Холмс перехитрил немецкого шпиона". А внутри был рассказ "Его прощальный поклон" с подзаголовком "Военная служба Шерлока Холмса". Время действия — 1914 год.

"Его прощальный поклон" занимает особое место в корпусе легенд о Шерлоке Холмсе. Рассказ этот остаётся и сегодня одним из лучших у Конан Дойла, и время написания было для автора, несмотря на войну, счастливейшим: он стал британским неофициальным министром пропаганды и среди всеобщего мрака подымал дух сограждан. Если в рассказе "Опасность!" он предостерегал страну, недостаточно подготовленную к приближающейся войне, то теперь успокаивал её: нашим делом занимается не кто-нибудь, а Шерлок Холмс.

Название рассказа ясно показывало, что речь идет о последнем поклоне знаменитого сыщика — элегическая интонация повествования свидетельствовала о том, что на этот раз конец неизбежен. Финальные слова Шерлока Холмса отмечены особым смыслом: "Да, скоро поднимется такой восточный ветер, какой никогда ещё не дул на Англию. Холодный, колючий ветер, Ватсон, и, может, многие из нас погибнут от его ледяного дыхания. Но всё же он будет ниспослан Богом, и когда буря утихнет, страна под солнечным небом станет лучше, чище, сильнее".

Война принесла немало потерь семье Конан Дойла. Брат Джин Малколм был в первые же дни войны убит под Монсом; год спустя пали в бою племянник Оскар Хорнунг и муж сестры капитан Лесли Оулдем.

В это нелёгкое время под несомненным влиянием Джин Конан Дойл окончательно обратился к спиритизму, более того, теперь, когда нация оплакивала своих погибших сыновей, он хотел всех обратить в свою веру. О глубине его веры в спиритизм свидетельствует один эпизод того времени. По пути в Ноттингем, где ему предстояло выступить с лекцией о спиритизме, он получил телеграмму с сообщением, что его сын Кингсли, ослабевший от ран, полученных в сражении на Сомме, скончался от инфлюэнцы. Известие сразило Конан Дойла, но лишь на мгновение. Овладев собой, он решил не отменять лекцию: "Я в долгу перед другими пострадавшими", — заявил он. "Если бы я не был спиритом, — объяснял он впоследствии, — я не мог бы выступать в тот вечер. А так, я прошёл прямо на кафедру и сказал собравшимся, что у меня погиб сын, но я знаю, что он пережил смерть, и незачем убиваться".

Современный читатель, возможно, сочтет это глупостью, но усомниться в искренности и твёрдости его убеждений не может никто.

Через четыре месяца та же эпидемия унесла его любимого брата Иннеса. А двумя годами позже скончалась восьмидесятитрехлетняя мать.

К концу 20-х годов Конан Дойл был спокойным, довольным жизнью человеком, часто говорившим о своём "совершенном семейном счастье". Каждую весну он искал в саду первый подснежник и, найдя, преподносил его Джин, чтобы отметить годовщину их знакомства.

Младшей дочери Джин он запомнился как внимательный, любящий отец, у которого всегда находилось время отвезти её к зубному врачу или на скаутские сходки. Несмотря на его общеизвестную неприязнь к суфражисткам, он воспитывал её в полном равенстве с братьями. Но при этом, как вспоминает её брат Адриан, был крайне нетерпим, если речь шла о чести. По молодости лет Адриан и Дэннис иногда вели себя буйно. Конан Дойл легко прощал сыновьям разбитый дорогой автомобиль или нечаянно подожжённый бильярд, но Адриан не мог забыть "приступ белой ярости", вызванный проступком, в глазах отца гораздо более серьёзным: он, Адриан, нагрубил младшей горничной.

Излюбленным досугом До
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Сб Ноя 29, 2014 7:58 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Излюбленным досугом Дойла оставался спорт. Хотя крикет он в конце концов бросил, он много играл в гольф. До конца жизни Конан Дойл очень интересовался новыми изобретениями и техническими открытиями, как-то даже согласился позировать в наушниках для обложки "Популярного радиоеженедельника". Безумно увлекался автомобилями. Правда, быструю езду передоверил сыновьям, но в семьдесят лет ещё участвовал в гонках.

Одним из последних его увлечений стала легенда об Атлантиде. В "Блужданиях спирита" Конан Дойл довольно подробно останавливается на судьбе этого мифического острова, прослеживая её по трудам Платона и сочинениям древних египтян.

В ноябре 1928 года Конан Дойл отправляется в пятимесячное лекционное турне по Африке с заездом в те места, где он побывал во время Бурской войны. К концу путешествия зной и долгие переезды сказываются на его здоровье: появляются головокружение и боли в груди. Стараясь по возможности скрыть симптомы от близких, он продолжает держаться как бравый солдат, но как специалист-медик прекрасно понимает, что его жизненный путь близится к концу. Врачи лишь подтвердили то, что он и сам знал: "Я пишу это в постели, так как надорвал здоровье и заболел грудной жабой", — написал он одному из своих американских корреспондентов.

Доктора предписали Дойлу полный покой. Больному отвели комнату на первом этаже — ему было трудно подниматься по лестнице.

Подходил к концу 1929 год. Конан Дойл как мог старался отвечать на письма и держать дела в порядке. Часто писал не сам, а диктовал своему секретарю. За диетой его строго следили, на рождественский ужин он вынужден был довольствоваться кистью винограда.

Первого июля 1930 года Конан Дойл в последний раз вышел «на позиции». В течение нескольких последних месяцев он боролся против старинного "Закона против ведовства", который был принят еще при Якове I, а ныне реанимирован как инструмент для преследования медиумов. Конан Дойл попросил министра внутренних дел Клайнса принять его. Джин сопровождала мужа в министерство и, сжимая в кулаке пузырёк с нюхательной солью, озабоченно смотрела, как муж с трудом подымается с кресла и начинает читать заготовленную речь. Но министр был больше обеспокоен состоянием здоровья своего гостя, чем убедительностью его доводов. "Садитесь, пожалуйста, сэр Артур", — сказал он и предложил ему воды. Но Дойл продолжал произносить речь, барабаня пальцами по груди, словно заставляя сердце биться.
Домой он вернулся обессиленным, но всё же у него оставались дела, которые он не мог передоверить другим. Холодным утром он, как вспоминал его сын, открыл дверь спальни и тайком, никем не замеченный, вышел в сад; чуть погодя дворецкий услышал, как в коридоре упало что-то тяжёлое. Он вошёл — Конан Дойл лежал на полу и ловил ртом воздух. Одной рукой он держался за сердце, в другой — сжимал одинокий цветочек — белый подснежник. Такова легенда.
Он говорил родным, что не хочет умереть в постели. Когда конец был уже близок, они помогли ему перебраться в кресло, откуда ему был виден сассекский пейзаж. Здесь он и умер 7 июля 1930 года. Ему исполнился семьдесят один год. Его последние слова были обращены к жене. "Ты чудесная", — сказал он ей.

По его желанию его похоронили не на кладбище, а в саду их дома, неподалёку от розария жены. В розарии состоялась и поминальная служба, которую провёл представитель спиритической церкви. Джин была в ярком платье. Во время похорон, по свидетельствам очевидцев, совсем не ощущалось скорби.

На надгробной плите по просьбе вдовы был выгравирован рыцарский девиз: «Верен как сталь, прям как клинок», и четверостишие самого Конан Дойла:

Меня не поминайте с укоризной,
Если увлек рассказом хоть немного
И мужа, насмотревшегося жизни,
И мальчика, пред кем ещё дорога…

В общей сложности он написал 56 рассказов и четыре повести о Шерлоке Холмсе и докторе Ватсоне. Его книги были изданы по всему миру и стали основой для множества фильмов и телесериалов. Последние экранизации книг о Шерлоке Холмсе — британский сериал «Шерлок» и фильмы Гая Ричи «Шерлок Холмс» и «Шерлок Холмс: Игра теней».

Леди Джин Дойл умерла 10 лет спустя от рака лёгких. Её похоронили рядом с мужем.

В 1955 году сыновья Дэннис и Адриан продали Уинделшем. Его купила местная администрация – под дом для престарелых. Тела супругов эксгумировали и перезахоронили в одной могиле и в одном гробу – согласно воле Джин, высказанной ею ещё при жизни, – в Нью-Форесте, на маленьком кладбище близ церкви Всех Святых в деревне Минстед. Похоронить нечестивого доктора внутри церковной ограды не позволили, и могила находится позади церкви, под большим старым дубом.
На могильной плите Артура его дети попросили выбить слова: Рыцарь. Патриот. Врач. Литератор.

После смерти писателя весь его архив находился у вдовы; после её смерти документы перешли во владение сына Адриана, который не пожелал предоставить их для широкого доступа; единственным источником для биографов могли служить мемуары самого Дойла, опубликованные при его жизни, в 1924 году.

И немного о судьбах детей Конан Дойла.

Адриан впоследствии также стал писателем и написал биографию отца «Истинный Конан Дойл», и ряд произведений, дополняющих канонический цикл рассказов и повестей о Шерлоке Холмсе. Он был женат на датчанке Анне Андерсен, а его брат Дэннис - на грузинской княжне Нине Мдивани.

Интересна судьба младшей дочери писателя - Джин Лены Анетт Дойл, леди Бромет. На протяжении тридцати лет она служила в Королевских военно-воздушных силах, в составе женской эскадрильи. Во время Второй мировой войны Джин была разведчицей, а к моменту выхода на пенсию дослужилась до высшего в ВВС ранга командующего. До 1966 года Джин была почётным адъютантом Её величества королевы Елизаветы II. Леди Бромет она стала после замужества. Ее муж вице-адмирал ВВС сэр Джефри Родос Бромет после выхода в отставку стал генерал-губернатором острова Мэн. У пары, к сожалению, не было детей.
После смерти брата Адриана в 1970 году леди Джин Бромет стала литературным душеприказчиком отца и защитником всех прав на Шерлока Холмса наряду с вдовой Адриана Анной Андерсен, которая скончалась в 1992-м году. Таким образом, всё наследство писателя принадлежало трём женщинам: дочери и вдовам сыновей. Договаривались они между собой с большим трудом. Нина Мдивани, вдова Дэнниса, взяв ссуду у Королевского банка Шотландии, купила имение и создала Баскервилл Инвестфонд. В конце концов, фонд разорился, семья потеряла права, которые банк конфисковал, а затем продал госпоже Этельке Дункан. Дочь Этельки руководит по сей день созданным матерью Литературным трастовым фондом Артура Конан Дойля.

После смерти Джин в 1997 году в возрасте 84 лет её права на литературное наследие Конан Дойла согласно её завещанию были переданы в Королевский национальный институт для слепых. В одном из своих интервью Джин рассказывала, что с детства страдала плохим зрением и хотела таким образом поддержать это заведение. Национальный Институт для слепых продал права обратно оставшимся наследникам, заработав на этом приличную сумму.

Сейчас имеется девять непрямых наследников писателя. Удивительно, но ни у кого из детей Артура Конан Дойла не было собственных детей, и таким образом, у создателя Шерлока Холмса нет прямых потомков.
В 2004-м году потомки вдовы Адриана выставили имеющиеся у них документы на аукцион «Кристи», в ходе которого основную часть документов приобрела библиотека Британского музея.

Список использованной литературы:

Аникин, Г.В., Михальская, Н.П. История английской литературы. – М., 1975. – С. 347-348.
Сташауэр, Д. Рассказчик: Жизнь Артура Конан Дойла // Иностранная литература. – 2008. - №1.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Оксана



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 05.05.2011
Сообщения: 1739
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Вс Ноя 30, 2014 6:55 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Лион Фейхтвангер.

(1884-1958)

Выдающийся немецкий писатель Лион Фейхтвангер, 130-летие со дня рождения которого в июле 2014 года прошло почти не замеченным как в русских, так и в немецких средствах массовой информации, интересен для нас сегодня не только как поэт, драматург и прозаик, но и как выразитель мыслей и чаяний европейской культурной элиты первой половины XX века. Прожив насыщенную, честную, полную приключений и творческих успехов жизнь, оставив большое литературное наследие и оказав значительное влияние на мировой литературный процесс, Лион Фейхтвангер из всех немецких современных писателей является, пожалуй, самым плодовитым – им написано более 40 произведений: 17 романов, книга воспоминаний, новеллы, 18 пьес, сборник стихотворений, много литературоведческих статей, литературных и театральных рецензий.

Лион Фейхтвангер родился 7 июля 1884 года в баварской столице Мюнхене – городе, который он любил горькой и страстной любовью. Об этом он впоследствии напишет в романе «Изгнание». Этот город он сделает центральным местом действия своих романов «Успех» и «Семья Опперман». Этому же городу волей истории суждено было стать колыбелью германского фашизма, причем все этапы этого превращения Фейхтвангеру довелось наблюдать собственными глазами.

Впрочем, жизнь будущего писателя начиналась достаточно благополучно. Фейхтвангер происходил из ортодоксальной семьи обеспеченного еврейского фабриканта Зигмунда (Арона-Меера) Фейхтвангера (1854—1916), унаследовавшего крупное международное масло-маргариновое производство от своего отца. Мать звали Йоханна Боденхаймер (1864—1926). Лион был старшим из девяти их детей.
Первоначальное образование мальчика было вполне традиционным. Лион посещал народную школу-восьмилетку, а затем гимназию, где его любимыми предметами были литература и история. Дома будущий писатель углублённо изучал древнееврейский язык, Талмуд, а также Библию. Его любимым чтением была историческая проза - Вальтер Скотт, Дюма...

В 1903-м году 19-летний Фейхтвангер, поступив в Мюнхенский университет, осознанно отказывается от отцовского содержания и переходит на «вольные хлеба». Он ютится в мансарде, подрабатывает уроками. Первые «пробы пера» юного Лиона были ещё в гимназические годы и продолжились во время студенчества - всегда успешно, но не всегда прибыльно, поскольку собственного творческого стиля начинающий писатель ещё не выработал.

Блестящее филологическое образование, которое он получил в Мюнхенском и Берлинском университетах (в 1907 году он защитил докторскую диссертацию, темой которой стало одно из неоконченных произведений Генриха Гейне), литературный талант и окрепшая любовь к театру позволяют ему заявить о себе, как о театральном драматурге: в Мюнхене ставят две его одноактные пьесы, публикуется драма «Фетиш». Кстати сказать, после окончания Берлинского университета Фейхтвангеру предложили работу там же, но для этого ему надо было перейти в христианство. Он отказался.

В эти годы юный, но уже сложившийся как самодостаточная личность, Фейхтвангер окунается в жизнь местной богемы, сотрудничает с прессой и театром, ведёт серьёзную исследовательскую работу по литературе и истории, выступает как зрелый критик и литературовед, занимается самообразованием, накапливает фактологический материал для будущих произведений, знакомится и поддерживает отношения с писателями, критиками, театралами, работает в литературном журнале "Шпигель", который сам же и основал.

В это время Фейхтвангер предпочитает держаться подальше от политики. Он путешествует по странам Южной Европы, Азии, Африки, с интересом знакомится с культурой этих стран. Пока в своём отношении к жизни это - созерцатель-скептик, упивающийся литературой, искусством, философией.

В 1910 году под влиянием Томаса Манна Фейхтвангер пишет и публикует свой первый роман - «Глиняный бог». В этой книге немало эстетского, декадентского; его манерность, его анемичная тоска были порождены тогдашней модой. Оттого роман получился довольно вторичным. Между ним и следующим фейхтвангеровским романом пролегло целое десятилетие, да ещё наполненное войной и революциями.

На самом деле судьба была к Фейхтвангеру довольно благосклонной и, в частности, одарила его крепкой, светлой, долгой любовью и счастливой семейной жизнью. В 1910-м году молодой Лион встретил 19-летнюю Марту Леффлер. В 1912-м году они поженились и уехали в долгое свадебное путешествие - как теперь сказали бы - автостопом. Сразу же, в Швейцарии у них окончились деньги, и дальше они путешествовали где пешком, где на перекладных... Швейцария, Ривьера, Рим, Неаполь, Калабрия, Сицилия...

Начало Первой мировой войны застало их в Тунисе. Первая мировая война стала решающим событием, повлиявшим на мировоззрение Фейхтвангера.

Как германский подданный, Фейхтвангер попал во французский лагерь для военнопленных, где пробыл 17 дней, а после ему удалось бежать.
В 1915-м году он был призван в ряды германской армии и отправился воевать «за отечество». Но довольно быстро он сумел понять бессмысленность кровавой бойни народов и перешёл на позиции пацифизма. Демобилизовался Фейхтвангер по состоянию здоровья: у него с юности было плохое зрение.

Как уже было сказано, первым серьёзным литературным увлечением Фейхтвангера был театр. До 1928 года его называли в Германии драматургом. Действительно, в начале своего творчества писатель больше всего обращался к жанру драмы. В пьесах получили освещение некоторые проблемы его будущих романов. Уже здесь мы встречаем первые наброски образов и ситуаций «Безобразной герцогини», «Еврея Зюсса», «Успеха» и других. Примечательно, что ряд его пьес показался немецкой цензуре опасным, например, драма «Военнопленные», так и не увидевшая света, а драма «Тысяча девятьсот восемнадцатый год» была поставлена единственный раз и вызвала вмешательство полиции. В драмах Фейхтвангера развита как историческая, так и современная тема. В то же время в них есть нечто общее, объединяющее все пьесы одной идеей, одним стремлением: показать яркую, одарённую личность, человека, противостоящего серости мещан.

Драмы стали для Фейхтвангера важным этапом большого творческого пути; всего из-под его пера их вышло восемнадцать — чуть больше, чем романов. Публика спорила о них и радовалась им, а власти их пугались. В годы первой мировой войны цензура запрещала его пьесы, потому что они имели явную пацифистскую направленность. А после второй мировой войны маккартисты воспротивились постановке последней фейхтвангеровской пьесы — «Вдовы Капет» (1956), — потому что она казалась им вещью революционной...

Но по прошествии времени стало видно, что как деятель театра, как драматург Фейхтвангер не оставил глубокого следа в искусстве. Режиссёры редко обращаются к его пьесам, разве что в дни юбилеев. Единственная пьеса, остающаяся по сей день в мировом репертуаре, — «Сны Симоны Машар». Но она написана в соавторстве с Брехтом и числится за творчеством последнего, хотя сюжет у неё, скорее, фейхтвангеровский. Брехт с Фейхтвангером работали над ней совместно в 1941 — 1942 годах, а в 1945-м Фейхтвангер опубликовал свой роман «Симона», где действует та же героиня и происходят почти те же события.

Итак, очень скоро Фейхтвангеру стало тесно в рамках драмы. Ему хотелось глубже заглянуть в причины событий, полнее охватить действительность.

Причины, побудившие его обратиться к жанру исторического романа, он сам озвучил в своей речи "Смысл и бессмыслица исторического романа" на Парижском конгрессе защиты культуры в 1935 году:

«Иногда я боюсь, что, используя в сюжетах романов современные дела и людей, я не смогу освободить своё описание от личного опыта и маленьких мелких интересов, смогу потерять чувство пропорции, являющееся предпосылкой каждого художественного произведения.
Я не могу себе представить, чтобы серьёзный романист, работающий на историческом материале, мог видеть в исторических фактах что-нибудь другое, кроме средства отдаления во времени, кроме образа, служащего для того, чтобы возможно правильнее передать себя самого, своё собственное ощущение жизни, своё время, свой мир.

Силы, движущие народами, остаются неизменными с тех пор, как существует писаная история. Эти силы определяют современную историю так же, как определяли историю прошлого. Представить эти постоянные неизменные законы в действии, пожалуй, наивысшая цель, которую может достичь исторический роман.

Большинство произведений, которые переживают свою эпоху, трактуют вопросы не современности, а исторические.
Хорошая легенда, хороший исторический роман в большинстве случаев достойны большего доверия, действительнее, жизненнее и плодотворнее, чем точное сообщение об исторических фактах».


Если выстроить сочинения Лиона Фейхтвангера не по времени их написания, а по воспроизведённым в них эпохам, то они охватят и седую библейскую древность, и Римскую империю, и средневековье, и бурный восемнадцатый век, и первую половину прошлого столетия, и современную писателю эпоху.

Второй фейхтвангеровский роман оказался совсем не таким, как первый: с него как рукой сняло всю прежнюю анемичную манерность. Подобно пьесе 1918 года, он носит название «Еврей Зюсс» и разрабатывает тот же исторический сюжет. Однако его литературная жизнь сложилась по-другому.

Роман «Еврей Зюсс» был написан между 1920 и 1922 годами; более двух лет для него не находилось издателя, так что третий роман Фейхтвангера — «Безобразная герцогиня» (1923) — вышел раньше и, будучи замечен и хорошо принят читателем, определённым образом проторил путь второму.

Зато, когда «Еврей Зюсс» наконец появился на прилавках книжных магазинов, его успех превзошёл самые смелые ожидания. В течение немногих месяцев книга была переведена на двадцать один иностранный язык, и её тираж перевалил за миллион экземпляров, а в последующие годы приблизился к четырем миллионам.

В основу произведения писатель положил подлинную историю вюртембергского финансиста, сделавшегося первым министром одного из мелких германских самодержцев.

Несмотря на успех книги, после прихода фашистов к власти она была запрещена и изъята из библиотек, а на основе романа по инициативе Геббельса была снята откровенно антисемитская кинокартина под тем же названием. После появления этой картины газета «Vоlkischer Beobachter» писала, что фильм раскрывает истинное лицо еврейства, его зловещие приёмы и разрушительные цели. Следует упомянуть, что актёры, игравшие ведущие роли в этом фильме, после разгрома Германии получили «запрет на профессию» за разжигание антисемитизма.

Третьим романом Фейхтвангера стал роман «Безобразная герцогиня», написанный в 1923 году.

«Безобразная герцогиня Маргарита Маульташ» — таково полное название романа. Фейхтвангер рассказывает нам историю реально существовавшей женщины - Маргариты, графини Тирольской. Она была некрасивой, но умной и образованной, непонятой и недооцененной своими современниками.

Действие романа происходит в эпоху позднего Средневековья — XIV век. Юную Маргариту, которой на тот момент исполнилось всего двенадцать лет, обвенчали с десятилетним Иоганном Генрихом.

Смирившись с участью некрасивой женщины, Маргарита всю себя посвятила своему герцогству, борясь за его процветание. Несмотря на все её усилия, у подданных Маргарита не пользовалась ни любовью, ни уважением. На протяжении всей жизни она ведет неравную борьбу со своей современницей, графиней Агнессой, являющейся полной противоположностью Маргариты. Агнесса хороша собой, но не блещет умом. Особое наслаждение Агнессе доставляет разрушать всё то, что дорого Маргарите.
Роман насыщен множеством трагических событий из жизни герцогини: развод с первым мужем, отлучение от церкви, эпидемия чумы, унёсшая жизни большей части населения, еврейские погромы, обвинения подданных, смерть двоих детей, предательство сына, интриги и политическая борьба, потеря владений. Ко всему добавляется слава самой безобразной женщины в истории.

Вот пара цитат из романа. Первое появление герцогини в романе:

«Она казалась старше своих двенадцати лет. На коренастом теле с короткими конечностями сидела большая уродливая голова. Правда, лоб был ясный, чистый, и глаза — умные, живые, испытующие, проницательные; но под маленьким приплюснутым носом рот по-обезьяньи выдавался вперед, с огромными челюстями и словно вздутой нижней губой. Волосы медного цвета были жесткие, прямые, без блеска, кожа — известково-серая, тусклая, дряблая».

Последнее появление герцогини в романе:

«Маргарита встала, лениво потянулась, направилась к дому, тяжело волоча ноги. Рот был по-обезьяньи выпячен, огромные бесформенные щеки свисали мешками, белила уже не скрывали бородавок».

В 1925 году Фейхтвангеры переезжают в Берлин, который был не только политической, но и культурной столицей Германии.
В своей иронической биографии «Автор о самом себе» писатель с иронией констатировал:

«Писатель Л. Ф. в своей жизни 19 раз был абсолютно счастлив, 14 раз переживал глубокую депрессию и 548 раз испытывал неописуемое состояние боли и растерянности перед лицом вселенской глупости». За этими шутливыми строчками скрывается подлинная трагедия Фейхтвангера, ибо «вселенская глупость», о которой он упоминает, — это фашизм.

В начале 1933 года Лион Фейхтвангер находился с лекционным туром в США. Именно в период этого тура его познакомили с Элеонорой Рузвельт, которой нравились его романы. Впоследствии это знакомство сыграло важную роль в судьбе писателя.

30 января в качестве почётного гостя Фейхтвангер присутствовал на обеде у посла Германии в Вашингтоне Фридриха Вильгельма фон Притвиц унд Гаффрон. Ранним утром следующего дня писатель был разбужен телефонным звонком посла, который сообщил ему, что Гитлер назначен канцлером. Затем последовало предупреждение никоим образом не возвращаться в Германию, ибо в геббельсовском списке злейших врагов Рейха имя Лиона Фейхтвангера значится под номером 6. Это было неудивительно, ведь именно Фейхтвангер назвал главную книгу Гитлера «Моя борьба» книгой в 140 тысяч слов со 140 тысячами ошибок. Не удивительно, что новая власть лишила Фейхтвангера немецкого гражданства, докторской степени, конфисковала имущество. Все его книги были изъяты из библиотек и магазинов и публично сожжены на площадях ряда немецких городов.

Попробуем только представить себе положение, в котором вдруг оказался Фейхтвангер. Ему почти 50 лет, он в расцвете творческих сил и славы, и вдруг сразу теряет всё: родину, дом, библиотеку, читателей. Слава Богу, что удалось сохранить жизнь, но вдали от родины.

Вначале Фейхтвангер эмигрировал в Швейцарию, а затем переехал на юг Франции. Почему он не остался тогда в Америке?

На этот вопрос ответила доктор Мария Штуце-Кобурн – сотрудник Мемориальной библиотеки Фейхтвангера в Лос-Анджелесе: «Этот вариант даже не обсуждался. Они с женой были такими европейцами... Кроме того, на юге Франции собрались их друзья и коллеги: Верфели, Генрих Манн, сын Томаса Манна и множество других... Они любили юг Франции и надеялись там переждать нацизм».

В стране быстро раскручивался маховик антисемитской истерии. В 1935 году, рейхстаг единогласно принимает «Нюрнбергские расовые законы»: «Закон о гражданстве рейха» и «Закон об охране германской крови и германской чести». Согласно первому закону, гражданином рейха может быть лишь тот, в чьих жилах течет германская или родственная ей кровь. Соответственно, еврей не мог быть гражданином рейха, не имел права голоса в политических вопросах и не мог быть государственным служащим. Все евреи-госслужащие должны были быть уволены до 31 декабря 1935 года.

В преамбуле второго закона говорилось о том, что чистота немецкой крови является залогом существования немецкого народа. Исходя из этого, запрещались браки и внебрачные половые связи между евреями и неевреями. Заключённые ранее смешанные браки не имеют юридической силы и должны быть расторгнуты. Нарушение карается тюремным заключением, исправительными работами, а также денежным штрафом. В этом же законе говорилось о том, кто относится к категории евреев и «полукровок».

Даже в наши дни, по прошествии почти 75 лет с момента вступления в силу этих законов, жутко читать их пункты и параграфы. А ведь в то страшное время нужно было не только читать, но и жить по этим законам!

В 1933 году по горячим следам событий Фейхтвангером был написан страстный антифашистский роман «Семья Опперман». Именно в этом романе было впервые рассказано о злодеяниях нацистов в Германии. Фейхтвангер прослеживает трагедию страны через трагедию одной еврейской семьи.

В начале романа Опперманы и близкие к ним люди придают мало значения происходящему в стране. Фашизм представляется им лишь происками демагогов, спекулирующих на тёмных инстинктах мелких буржуа, лавочников и деклассированных элементов. Они считают, что большинство немцев на стороне правды и разума, и что нацистам не удастся их одурачить своими обещаниями и своей риторикой. Захват фашистами власти ошеломляет Опперманов, и не только их. Многие честные и добропорядочные немцы с ужасом видят, как наступающий широким фронтом национал-социализм быстро обволакивает туманом подрастающее поколение.

Особенно трагична судьба Бертольда, младшего представителя семьи Опперман. В начале романа семнадцатилетний юноша – любимец учителей и товарищей, капитан футбольной команды. Но с приходом в школу нового учителя, ярого нациста, всё меняется: Бертольд становится изгоем. Бывшие друзья от него отворачиваются, его исключают из футбольного клуба. В то же время он страстно любит Германию и не мыслит себя вне своей родины. Юноша не видит выхода из создавшейся ситуации и принимает смертельную дозу снотворного.

В 1932-1935 годах были написаны романы «Иудейская война» и «Сыновья». В этих романах Фейхтвангер обращается к еврейской истории, а точнее, к тому её моменту, когда евреи восстали против римского господства. Несмотря на героическое сопротивление, они потерпели поражение, в результате чего Иерусалим и Храм были разрушены, а евреи в подавляющем большинстве были вынуждены покинуть Палестину. Основным действующим лицом в обоих романах является Иосиф Флавий (это подлинное историческое лицо) – сначала один из руководителей восстания, а впоследствии римский гражданин и историк, благодаря которому и стали известны подробности этой войны. Герой романа ставит перед собой общечеловеческие цели: найти гармоничное сочетание всего лучшего, что несут в себе иудейская и греко-римская культуры, и уничтожить бессмысленную и преступную ненависть между людьми разной веры и разной национальности.

Следующим стал написанный в 1936 году роман «Лже-Нерон». Здесь под видом исторического романа Фейхтвангер иносказательно описывает приход нацистов к власти и предсказывает скорое падение режима. Главный герой романа – ничтожный и жестокий горшечник Теренций, который выдает себя за чудом спасшегося императора Нерона.
Размышляя о природе власти, автор говорит, что властолюбие – надёжнейшая из страстей, и при этом красноречиво демонстрирует, что даже лишённый собственных мыслей и собственной индивидуальности человек в ту самую минуту, когда его наделяют властью, приобретает сущность и содержание. Функция властвования меняет нутро носителя власти. Эта мысль и сегодня не потеряла своей актуальности.

Ненавидя фашизм, Фейхтвангер искал силу, которая могла бы противостоять «коричневой чуме», и ему показалось, что он нашел её в лице СССР, где активно строилось новое социалистическое общество. В конце 36-го года Фейхтвангер приехал в СССР и прожил здесь более двух месяцев. Он встречался со Сталиным, другими членами правительства, писателями, художниками, артистами, выступал с лекциями в Москве, Ленинграде и Киеве. Результатом этой поездки стала книга «Москва 1937» - самое спорное и неоднозначное произведение Фейхтвангера.

В этой абсолютно заказной книге, поразительной по своей слепоте, он прославлял политическую и социальную систему Советского Союза и его вождя Иосифа Сталина. Создаётся впечатление, что с первых же страниц автор стремится не столько разобраться во внутреннем положении СССР, сколько оправдать его. Доказать, что первая в мире страна социализма день ото дня становится всё крепче и сильнее, народ живёт всё лучше и лучше, а ликвидация троцкистских заговорщиков сделала страну, руководимую простым и мудрым вождём, как никогда единой и могучей. Подобных утверждений в то время раздавалось немало, но то были голоса советских людей, лишённых прав на иные чувства, кроме «чувства глубокого удовлетворения». Но зачем было независимому успешному иностранному литератору добровольно выслуживаться? Зачем он писал в январе 1937 года: «Весь громадный город Москва дышал удовлетворением, согласием и более того – счастьем»?

Совершенно очевидные просчёты писателя, предстающего на страницах своих предыдущих романов выдающимся мастером психологического и социального анализа, могут быть объяснены только их преднамеренностью. В этой связи довольно правдоподобно выглядит версия о том, что писателя обольстили или даже подкупили. Мол, в Москве ему подарили несколько очень ценных первопечатных инкунабул, до которых он был большой охотник. А высокие гонорары, которые Фейхтвангер получил не только за книгу "Москва, 1937" (она вышла в СССР тиражом 200 тысяч экземпляров), но и за романы, опубликованные в Советском Союзе, заметно облегчили его эмигрантское существование.

Но Фейхтвангер ведь не был наивным простаком. Его московская переводчица вспоминала, что он многое замечал и о многом критически отзывался. В чем же дело? Может быть, будучи верным другом СССР, он вербовал своей книгой друзей на Западе, отчётливо понимая, в преддверии каких событий стоит мир? Уже громыхала война в Испании, фашизм становился сильнее с каждым днём. Чутьё художника проявлялось в том, что Фейхтвангер ясно представлял себе: гитлеровской силе должна быть противопоставлена другая сила. И ему важно было дать понять, что такая сила существует. Это – сталинская сила. И восславляя мудрость Сталина, он следовал принципу: цель оправдывает средства.

Как бы то ни было, но историки, политологи, почитатели и недоброжелатели Фейхтвангера до сих пор спорят, чем объяснить появление этой книги со слащавыми панегириками Сталину, восторженными пассажами о всеобщем благоденствии и высоком уровне жизни в СССР (это в З7-ом году!) и безапелляционными утверждениями о том, что шпионская деятельность Пятакова, Радека и других подсудимых на московских процессах - чистая правда.

Возможен, впрочем, и такой вариант, что о благосостоянии простых советских людей немецкий писатель судил по предоставленным ему официальным статистическим данным - подтасованным и приукрашенным. А "настоящей", обыденной жизни в СССР Фейхтвангер не видел: его водили только в образцово-показательные дома известных писателей, актёров, учёных, и угощали в лучших ресторанах. По улицам писателя возили в специально выделенной персональной машине, а в метро он спускался только на экскурсию.

Поэтому можно представить себе, что не знающий русского языка Фейхтвангер действительно поверил в искренность показаний подсудимых на процессе "антисоветского троцкистского центра", который он посетил. Иначе бы, наверное, не написал в своей книге об этом судилище: "Если всё это вымышлено или подстроено, то я не знаю, что тогда правда".

И уж совершенно необъяснимо, что сподвигнуло Фейхтвангера так писать о полуголодной советской деревне: "Больше всех разницу между беспросветным прошлым и счастливым настоящим чувствуют" в СССР колхозники, которые "ведут свое сельское хозяйство разумно и с возрастающим успехом".

К примеру, французский писатель и будущий лауреат Нобелевской премии по литературе Андре Жид, приехавший в Москву годом раньше с точно такими же настроениями, радикально изменил свои взгляды после того, как увидел, что собой представляет жизнь в СССР. В книге "Москва, 1937" Фейхтвангер много спорит с Андре Жидом, утверждая, что француз не заметил за мелкими, преходящими бытовыми проблемами главного: счастливой жизни советских людей и сияющих вершин, к которым они идут. Назвать счастливой жизнь в 37-м году - это сильно. Да и временные трудности, как известно, оказались на редкость постоянными.
Но вернемся к подоплёке фейхтвангеровской предвзятости. Ещё одна версия объясняет это тем, что Лион, став таким показательно «хорошим евреем», мог способствовать выезду за границу многих советских евреев.

Начало Второй мировой войны застало Лиона Фейхтвангера во Франции.
После нападения Германии на Польшу в сентябре 1939 года, Англия и Франция объявили войну Германии. Но эту войну не зря называли странной. Ни англичане, ни французы не предпринимали никаких активных действий. Летом 1940 года нацисты оккупировали часть Франции вместе с Парижем. Однако, та часть Франции, где жили Фейхтвангеры, контролировалась не немцами, а правительством Виши во главе с престарелым маршалом Петеном. Практически это правительство было марионеткой Германии, а самого Петена Гитлер презирал настолько, что отказался встречаться с ним. Во Франции же войну начали против своих, как они считали, внутренних врагов.

Были интернированы и помещены в специальные лагеря почти все эмигранты. Фейхтвангер был арестован в первый раз ещё в конце 1939 года, как немец - представитель враждебной страны, и вместе с другими немцами посажен в лагерь «Ле Милль». Затем его выпустили и вторично арестовали уже как еврея и увезли под Марсель в лагерь «Сент Николас».

Как только Марта узнала, где находится её муж, она примчалась в Марсель и обратилась в американское консульство. Хитростью ей удалось попасть к заместителю консула Стендишу. На её счастье, Стендишу было хорошо знакомо имя Лиона Фейхтвангера. И он познакомил её со своим другом Гарри Бингхэмом. Оба дипломата, проникшись ситуацией, обещали ей помочь. Более того, Гарри предложил ей убежище в своём доме.

Лагерь охранялся недостаточно строго, и охрана иногда не обращала внимания, если кто-нибудь из его обитателей отправлялся искупаться в водоёме за территорией лагеря.

21 июля 1940 года возле того самого водоёма Лион увидел знакомую женщину. Это была Нинетта Лекиш, жена лечащего врача Фейхтвангера, которая быстро подошла к нему и вручила записку от Марты. Там было написано: «Ничего не говори, ничего не спрашивай, просто выполняй». Затем Нинетта буквально затолкала полуголого Лиона в автомобиль. Сидящий на заднем сидении Стендиш предложил писателю немедленно переодеться в женское платье, обвязать голову полотенцем и надеть тёмные очки. Когда французская полиция остановила американскую машину и спросила, кто эта женщина, он ответил, что это его тёща.

Через несколько часов они оказались в Марселе. Затем Фейхтвангера отвезли на виллу, где жил Бингхэм и ждала в волнении Марта. Так завершился первый этап спасения Лиона Фейхтвангера.

Во время пребывания на вилле Фейхтвангер узнал, что активную роль в его спасении от фашистов сыграла первая леди США – Элеонора Рузвельт. От американского издателя книг Фейхтвангера она узнала о трагическом положении писателя (ей даже показали фотографию, где Фейхтвангер – за колючей проволокой) и попросила Госдепартамент помочь ему прибыть в США.

Однако, тогдашнее руководство этого ведомства, напротив, дало указание своему консульству в Марселе не вмешиваться в это дело.
В 1940 году в США был создан «Emergency Rescue Committee» (ERC) - "Чрезвычайный комитет спасения", в задачи которого входило спасение интеллектуалов Европы и евреев от нацистской гибели. Активную роль в создании этого комитета и его работе играл американский журналист Вэрион Фрай. Большую помощь комитету оказывала Элеонора Рузвельт. Когда она узнала, что Госдеп проигнорировал её просьбу, то обратилась к Фраю с просьбой помочь спасти Лиона Фейхтвангера.

Фрай, как представитель Комитета, прибыл в Марсель в августе 1940 года. По приезде Фрай обратился к генеральному консулу США в Марселе, но тот отказался разговаривать с ним. К тому времени Фейхтвангер уже был вывезен из лагеря и находился на вилле Бингхэма. Там Фрай и встретился с писателем.

Они обсуждали различные варианты второго, самого сложного этапа. Затем к этому делу привлекли супругов Шарп, и тогда родился план, который был вскоре успешно осуществлён.

Жена Шарпа сняла номер в отеле недалеко от вокзала, откуда поезда уходили к границе с Испанией. В отеле был подземный переход, по которому можно было пройти прямо к поездам.

Вечером Фейхтвангеры потихоньку прошли в номер Шарпов, а затем по переходу прошли к поезду, который доставил их к испанской границе.
Сам переход границы особой трудности не представлял. Шарпы имели американские паспорта, Лион Фейхтвангер обладал удостоверением личности на имя Лиона Ветчика – один из своих псевдонимов (буквальный перевод фамилии писателя на английский – вет чик – мокрая щека, как и фейхт вангер) - с американской визой, а вот к имени Марты Фейхтвангер могли и придраться. Марта вынуждена была пойти на хитрость. Она подала пограничнику свой паспорт вместе с блоком американских сигарет и попросила оставить их на таможне, так как не в состоянии оплатить пошлину. Сигареты и отвлекли внимание пограничников от её имени.

Поездом они все отправились в Барселону, и там выяснилось, что не хватает денег для оплаты билетов до Лиссабона.

Шарп отправился в американское консульство и раздобыл там денег для всех на билеты третьего класса, а Лиону - первого класса. Не из-за каких-то особых привилегий, а просто потому, что в первом классе документы проверяли не так тщательно. К тому же для пущей важности Шарп снабдил писателя чемоданчиком Красного Креста.

В вагоне у Фейхтвангера завязался разговор с офицером СС, и они обменялись любезностями по поводу Красного Креста. Разговор вёлся на английском языке, причём эсэсовец говорил с прусским акцентом, а писатель с баварским.

Впоследствии Фейхтвангер шутил, что Гитлер лишил его гражданства, отобрал имущество, но лишить баварского акцента не смог.
Вначале Фейхтвангеры хотели остановиться в Лиссабоне на краткое время, но, узнав об облавах на беженцев из Германии, заволновались.
Билетов на уходящие пароходы не было, и миссис Шарп уступила свой билет Фейхтвангеру. Марта же и сама миссис Шарп смогли уехать в США только через две недели.

С борта корабля Лион Фейхтвангер написал письмо своему спасителю Гарри Бингхэму, которое начиналось так: «Ну вот я здесь и все ещё не могу поверить в это... Когда вы получите это письмо, то несомненно, будете знать, как всё произошло... У меня был сильный стресс, но я счастлив и надеюсь встретиться с вами в Америке. Ваш всегда, Wetchek».

Воспоминания и впечатления о лишениях интернированного и приключениях во время побега были позже отображены Фейхтвангером в книге «Чёрт во Франции». Примечательна концовка этой книги: «Я стою на пороге старости. Страсти мои уже не так сильны, как прежде, слабее и вспышки моего гнева, умереннее мой энтузиазм. Б-га я встречал во многих обличьях и чёрта тоже. Но моя радость при встречах с Б-гом теперь не уменьшилась, впрочем, остался и страх перед чёртом. Я узнал, что человеческая глупость и злоба неистовы и глубоки, как все океаны мира, вместе взятые. Но я узнал также, что защитная дамба, возводимая меньшинством, состоящим из людей добрых и мудрых, день ото дня растет все выше и выше».

На пристани в Нью-Йорке Фейхтвангера ждали многочисленные репортёры, и в своем первом интервью в Америке он назвал своё спасение чудом, но не упомянул ни одного из имён своих спасителей, дабы не навредить им.

На следующее утро многие газеты опубликовали слова Фейхтвангера: «Можно сказать с математической точностью, что в этой войне Германия будет разбита».

Не всем в США понравились эти слова, и особенно директору ФБР, консерватору и антисемиту Гуверу. Именно тогда в личном деле писателя в ФБР появилась запись: «Фейхтвангер пользуется любым случаем для злобных нападок на режим нацистов».

Лион и Марта Фейхтвангеры поселились в одном из красивейших мест Южной Калифорнии - на расположенной на холме с видом на океан, окруженной садом вилле «Аврора».

Именно там писатель и прожил последние 16 лет своей жизни, и там были написаны его лучшие произведения: «Лисы в винограднике», «Мудрость чудака», «Испанская баллада», «Гойя или тяжкий путь познания», блестящая послевоенная публицистика.

Из Европы приходили печальные известия о гибели родных и знакомых. Но в 1945 году война завершилась полным разгромом нацизма. А в Америке после войны в эпоху маккартизма всех немецких эмигрантов-антифашистов стали подозревать в коммунистической деятельности. Чиновники из ФБР считали, что антифашисты, несомненно, являются коммунистами или разделяющими их взгляды. И к Фейхтвангеру стали приходить агенты ФБР.

Он тщетно пытался их убедить, что его ещё можно считать социалистом, но никак не коммунистом. Однако его связи с Советским Союзом, московские гонорары, а, главное, его книга "Москва 1937" оставляли подозрение в силе.

Ответом этим гонителям прогрессивных деятелей культуры стала пьеса Фейхтвангера «Помрачнение умов, или дьявол в Бостоне», в которой он так изобразил организаторов «охоты на ведьм» в США в комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, что они не могли простить это писателю до самой его смерти. Именно этим можно объяснить тот факт, что, несмотря на многочисленные прошения писателя о предоставлении ему американского гражданства, он получил отказ. Однако, несмотря на убедительные просьбы обоих тогда германских государств ФРГ и ГДР, Лион Фейхтвангер не пожелал переехать на родину. Даже Государственная премия ГДР в области искусства и литературы, которой писатель был удостоен в 1953 году, не изменила его решения. Но всё это никак не отразилось на его финансовом положении. Он не испытал тех унизительных, изнуряющих материальных лишений, которые выпали на долю многих немецких эмигрантов. Фейхтвангер был богат, имел счета в иностранных банках. Его книги продолжали выходить и раскупаться.

Что интересно – отношение Москвы к Фейхтвангеру после войны резко изменилось. В разгар борьбы против "безродных космополитов", к каковым причислили и еврея Фейхтвангера, его обвинили в том, что он является агентом англо-американского империализма. Книги писателя начали изымать из библиотек. Он понял, что был лишь пешкой в политической игре.

Правда, после смерти Сталина, во второй половине пятидесятых годов, романы Фейхтвангера снова начали выходить в СССР, но он был к этому уже равнодушен и лишь посылал поздравительные телеграммы. Куда больше его радовал успех у читателя американского.

Послевоенные годы в творчестве Фейхтвангера были весьма плодотворными. Роман «Симона» (1945) посвящён героине движения Сопротивления во Франции.

В 1947 году был написан роман «Лисы в винограднике». Каждый большой писатель всегда пишет о том, что его волнует в первую очередь. Фейхтвангера всегда волновал вопрос о путях, перспективах и движущих силах социальных изменений, свидетелем которых он был. В разные периоды своего творчества писатель отвечал на этот вопрос по-разному, но всегда раздумья над судьбами человечества составляли основу его духовных и творческих исканий. Так, описывая эпоху Великой французской революции, Фейхтвангер размышлял о движущих силах истории, которые привели на эшафот Людовика XVI и его жену Марию-Антуанетту.

Роман «Гойя, или Тяжкий путь познания» вышел в свет в 1951 г. «Мои книги, как правило, очень медленно взрослеют», – писал Лион Фейхтвангер в 1956 году в одном из писем издателю, вспоминая, что мысль о создании произведения о великом испанском художнике Франсиско Гойе возникла еще во время работы над романом «Успех» в конце 20-х годов. К своей идее писатель вернулся только в 1948 году. За эти годы Фейхтвангер выработал свою концепцию исторического романа: о какой бы эпохе в нём ни шла речь, прежде всего это роман о современности.

Фейхтвангер задумал написать две книги о Гойе, вторую – о жизни художника во Франции в 1814—1828 гг. Незадолго до своей смерти писатель вернулся к своему замыслу, однако осуществить его ему уже не удалось. О предполагаемом втором романе нам напоминает теперь только заключительная фраза произведения: «На этом заканчивается первый из двух романов о художнике Франсиско Гойе».

«Мудрость чудака, или Смерть и преображение Жан-Жака Руссо» (1952) — роман о воздействии революционных идей Руссо, о том, что народ — это носитель революционных изменений.

Перешагнув семидесятилетний рубеж и приближаясь к концу жизни, в 1957 году Фейхтвангер написал одно из самых замечательных своих произведений, которое в русском переводе называется «Испанская баллада» (в подлиннике – «Еврейка из Толедо»). Этот роман – гимн любви и человеческой мудрости – Фейхтвангер начал писать за три года до смерти и посвятил жене и дочери. Можно только восхищаться тем, как писатель, отягчённый возрастом и болезнями, смог так по-молодому написать о любви. Но не только о любви. Главный герой романа, действие которого происходит в XII веке в Испании, Иегуда Ибн Эзра становится министром финансов при дворе кастильского короля Альфонсо. Иегуда много хорошего сделал для христиан и для своих еврейских собратьев, но вместо любви и уважения вызывал только зависть и ненависть. Антиподом главному герою является осторожный старейшина еврейской общины дон Эфраим. Он размышляет: «Разве могут евреи привлекать к себе внимание? Нужно жить затаившись. Не принес бы Израилю этот Ибн Эзра бедствие вместо благословения!» Так оно и случилось. Очередной папа объявил Крестовый поход против неверных, а когда начинаются смуты и войны, всегда находят крайних – евреев.

В последнем романе Фейхтвангера «Ифтах и его дочь» на сюжет библейского рассказа Фейхтвангер ставит вопрос: стоило ли за победу в войне платить жизнью самого дорогого человека?

Незавершенное эссе Фейхтвангера «Дом Дездемоны, или Величие и границы исторического повествования" - это обширный историко-литературоведческий труд, где писатель, анализируя наиболее значительные литературные исторические памятники от древних дней до современности и давая благосклонно-объективную оценку их авторам, пытается убедить нас в том, что история - не более, чем плод писателя-хрониста. Фейхтвангер пишет о том, что события, описанные в Библии - плод многолетнего коллективного литературного творчества, что древнеэллинские хроники записаны столетия спустя...

Здесь мы найдем массу примеров литературных мистификаций и материализации мифологии, прочно укоренившихся в сознании поколений, как достоверный факт.

Саломея и другие библейские персонажи, Дездемона, Вильгельм Телль и многие-многие другие общеизвестные литературные герои, шагнувшие к нам из разных веков и жанров, по мнению Фейхтвангера, не более, чем вымысел. Писатель вовсе не разубеждает и не развенчивает, не клеймит и не осуждает, нет - напротив, он на стороне сочинителей. Многих авторов он характеризует с точки зрения значения в становлении исторической литературы, как жанра. Особое внимание Фейхтвангер уделяет Вальтеру Скотту, Дюма... Умело аргументируя свои умозаключения, автор подводит нас к главному - пониманию мотивов искажения писателем исторической правды в угоду остроты сюжета. Так, он откровенно и обстоятельно объясняет, почему в своём романе о Жан-Жаке Руссо («Мудрость чудака») он сознательно исказил исторические факты, почему в угоду сюжету жертвует исторической достоверностью. Потому что, по его мнению, главное - не то, что было, а то, как должно было быть.

Последнее прошение об американском гражданстве он подал за несколько недель до смерти, и гражданство было ему дано, но уже после смерти писателя в 1958 году от рака желудка в возрасте 74-х лет.

В заключение хотелось бы отметить ещё одну черту Фейхтвангера — его лукавый юмор. Ещё раз обратимся к его иронической автобиографии:

«В годы расцвета писателя его рост составлял 1 метр 65 сантиметров, а вес — 61 кг. В те времена у него было 29 собственных зубов, среди них несколько выступавших вперед. У него были густые, темно-русые волосы, и он носил очки. Любил хорошее вино и ещё чай, но был равнодушен к спиртным напиткам и кофе... Когда к власти пришли национал-социалисты, у него имелось 28 рукописей, 10248 книг, 1 автомобиль, 1 кошка, 2 черепахи, 9 цветочных клумб и 4212 других предметов, каковые во время обысков, произведенных национал-социалистами, были либо приведены в негодность, либо разбиты, либо растоптаны, либо украдены, либо «изъяты» другими способами...
Писатель был 1 раз женат. Он спас 1 девушку от утопления, 2 юношей — от сценической деятельности, 6 отнюдь не бездарных молодых людей — от профессии писателя...»


Себя Лион Фейхтвангер не только не избавил от профессии писателя, а напротив, всячески утвердил. Просто он знал, что судьба подарила ему золотое перо и грех им не воспользоваться.

В настоящее время вилла Аврора, где писатель провёл свои последние годы, является творческой резиденцией для немецких писателей, художников и композиторов.

Единственным наследником Лиона является его племянник, британский историк Эдгар Фейхтвангер (р. 1924), проживающий в Винчестере, что примерно в часе езды от Лондона.

Сын Эдгара – Эдриан – переводчик, автор диссертации о Лионе и его связях в СССР и по совместительству главный хранитель наследия Фейхтвангеров, ведущий в интернете очень подробный семейный блог.

Список использованной литературы:

Безелянский, Ю. Трагическое заблуждение Лиона Фейхтвангера // http://www.c-cafe.ru/days/bio/17/037_17.php
Девекин, В. Не сгоревшие на костре. – М.: Советский писатель, 1979.- С.291-293.
История немецкой литературы. В 3 т. Т.3. – М.: Радуга, 1986. – С.102-103.
Николаева, Т.С. Разум против варварства. – Саратов, 1972.
Рачинская, Н.Н. Лион Фейхтвангер. – М.: Высшая школа, 1965.
Фейхтвангер, Л. Автор о самом себе. – в кн.: Фейхтвагер, Л. Собр. соч. в 12 т. Т.1. – М., 1963. – С. 61-66.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Портал Синус (Все Возможные Миры!) -> Форум 12 Часовой пояс: GMT + 3
Страница 1 из 1

 
Перейти:  
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах


Powered by phpBB © 2001, 2005 phpBB Group
Вы можете бесплатно создать форум на MyBB2.ru, RSS